Перебираю их одно за другим, пока не цепляюсь за самое сладкое — надежду.

Неужели… Неужели дядя понял, что обвинения Дориана — клевета? Точно! Маргарет, скорее всего, нашла те проклятые свечи. Она умная женщина и сразу поняла, как надо действовать. Наверное, вместо того, чтобы нести свечи мне, рискуя попасться страже, она бросилась прямо к королю. Дядя призвал придворного мага, тот изучил их и понял, что слова графини Ленуар — наглый обман, и простил меня. Простил!

От этой мысли по телу разливается такое облегчение, что подкашиваются ноги.

Воодушевленная этим предположением, расправляю плечи и выхожу из комнаты настолько счастливая, что даже не обращаю внимания на идущих по обе стороны от меня стражников.

Хотя раньше такого не было никогда.

По пути мы встречаем придворных. Они стоят группками, и при моем появлении их разговоры разгораются с нешуточной силой. До моих ушей доносятся обрывки их фраз: — …распутница, говорю тебе! Видели бы вы, как она вчера в ногах у короля валялась… — …падшая женщина. Дориан-то, герой, каков орел! Такую гадюку на груди пригрел… — …говорят, она не только с Маркусом путалась, но и с конюхом из северных конюшен, когда дядюшка в походе был… — …король, говорят, сначала хотел ее в темницу бросить, да больно уж родная кровь, пожалел. — …а платье-то! Вырядиться в сукно, как монашка...

Эти высказывания заставляют меня споткнуться.

"Возможно, они просто ещё не знают, что я прощена?" — тешу себя надеждой.

Но от следующей фразы, брошенной мне в спину, счастье разбивается о ледяную реальность.

— Я слышала, что король решил изгнать её... В гиблые земли. Туда, откуда ещё никто не возвращался.

Холод сковывает позвоночник.

Резко поворачиваюсь к правому стражнику.

— Скажи… — мой голос звучит хрипло, и я прочищаю горло. — Не приходила ли ночью ко мне моя служанка? Маргарет?

Стражник перестает улыбаться. Его лицо мгновенно становится деревянным, лишенным всякого выражения. Он смотрит прямо перед собой, шагая в ногу со мной.

— Никак нет, ваше высочество, — отрезает он.

Выходит, всё же не нашла...

О мысли, что подругу могли арестовать за неподчинение приказу короля, стараюсь даже не думать.

Спустя пару минут, мы сворачиваем в Западную галерею, ведущую к королевскому кабинету. Впереди маячат двери из темного дуба. Подходим. Стражники почтительно расступаются, пропуская меня вперед.

Вхожу в кабинет одна. Дядя сидит за огромным столом, заваленным картами и свитками. При моём появлении, он не поднимает головы, а продолжает быстро что-то писать. Пламя в камине за его спиной отбрасывает на его седой затылок зловещие красные блики.

Он молчит, и эта тишина давит на плечи сильнее, чем его вчерашние крики.

— Вы звали меня, дядя? — едва слышно спрашиваю.

Король медленно опускает перо в чернильницу и поднимает голову.

— Садись, Элиана, — ровно произносит он, указывая на кресло для посетителей. — Нам нужно поговорить о твоем будущем...

****

Дорогие читатели, хочу рассказать вам о новой истории нашего моба

“Ведьма Гиблого леса”

Глава 9

Послушно опускаюсь в глубокое кресло.

Король не предлагает мне вина, не спрашивает, как прошла ночь в заточении. Он вообще не смотрит на меня. Его взгляд прикован к перу, которое он все еще держит в руках. С кончика медленно срывается тяжелая капля и падает вниз, расплываясь на безупречно белом листе уродливой кляксой. Дядя даже не морщится. Он кладет перо на край подставки, отодвигает испорченный лист в сторону и наконец поднимает взгляд на меня.

Невольно сжимаю подлокотники кресла. Пальцы впиваются в холодное дерево. Волнуюсь до жути. Сглатываю вязкую слюну, пытаясь хоть немного смочить пересохшее горло. Жду, что сейчас он заговорит, и начнется то, ради чего меня привели сюда. Гром. Молнии. Разбор полетов. Обвинения Дориана. Мои оправдания. Я готовлюсь к новой волне унижения, но теперь уже перед единственным родным человеком. Я готова молить, лишь бы он выслушал.

Лишь бы позволил мне доказать, что я не та, кем меня выставили перед всем придворным двором.

Но король молчит.

Он просто смотрит на меня. Долго. Испытывающе. И в его выцветших, когда-то яростно-голубых глазах Вэйров плещется такая глубокая, беспросветная жалость, что мне становится физически дурно.

Так смотрят на смертельно больного, которому забыли сообщить диагноз.

Так смотрят на руины после пожара.

Кровь бросается мне в лицо. Жалость? Он жалеет меня? После того, как поверил на слово чужому мужчине и запер меня, как преступницу?

— Дядя… — начинаю я, и собственный голос кажется хриплым карканьем. Подаюсь вперед и цепляюсь пальцами за подлокотники. — Дядя, я клянусь вам светом предков, я не виновата. Я никогда не…

Король взмахивает рукой. Резко, почти раздраженно. Этот жест обрубает мою фразу на полуслове.