Дырочка, по его словам, маленькая и ровная, и гадать тут нечего, это волосян приложился шипом. Возился пацан долго, мял воск в пальцах, пока тот не стал податливым, и наконец из щели раздалось радостное.

— Залепил! А через полхорга еще одна!

— Я тебе дам полхорга! — рявкнул Хорг в щель, и внизу, по-моему, присели.

Вторую мальчишка заделал молча и быстрее, а Основа под ногами по-прежнему шла рывками.

У южных ворот он вдруг притих и заговорил еле слышно, а из-под земли это прозвучало так, что двое из толпы попятились.

— Тут лохматый сидит...

— Кто там еще? — не понял бригадир.

— Ну волосян! Чужой, не наш. Присосался к кабелю и светится, как у себя дома!

Дикий, стало быть, с болот, там про нашу кормушку теперь знает каждая кочка, и ходоки всё никак не переведутся.

— Не дергай! — крикнул я в щель. — Бери за щетку двумя пальцами и тяни потихоньку, а то вспыхнет.

Внизу запыхтели, потом что-то сочно хлопнуло, и пацан взвыл скорее от обиды, чем от боли.

— Он меня по лбу!

— Один раз шлепнул или два? — деловито уточнил кто-то сзади.

— Один!

— Значит, полить просит, — рассудил знаток, и вокруг одобрительно закивали.

Волосян, ворча, ускакал по дну куда-то в сторону отстойников, а на месте его присоски нашлась еще одна дырка, и пацан, шмыгая носом, залепил и ее.

Стражник над воротами свесился со стены, а мы гуськом шли по крышкам и переговаривались с канавой.

— А что ищем-то, мужики?

— Пацана выгуливаем, — буркнул за меня Хорг, и стражник предпочел больше ничего не спрашивать.

В деревне Основа скачет ничуть не лучше, чем у нас на участке, и на площади все пять фонарей на шестах мигают каждый в свой черед, а куры под ними от греха подальше удрали за плетень.

Народу за нами по дороге только прибавилось, а с завалинки бабы провожали нас взглядами.

— Опять моргает, — вздохнула одна и кивнула на фонари.

— Ничего, Рей починит, — уверенно заявила вторая, а я промолчал, хотя пока и непонятно, за что хвататься, сперва бы найти, что сломалось.

— Говорил же, не мы это, — проворчал дед, не поворачивая головы к бригадиру.

— Поглядим еще, — не сдавался тот, но уже без прежнего запала.

У развилки из щели снова подал голос наш лазутчик.

— Тут воск мягкий! Пальцем мнется!

— Сильно? — Хорг нагнулся к щели.

— Не, чуть-чуть. Провис тут, и капли на нем висят!

С этим всё ясно, на перегибе линию всегда греет сильнее всего, отсюда и потеки, но сегодня беды от них нет, жилы внутри целы. Пацан подпер провисший кусок, обжал воск ладонями, и мы пошли дальше.

От развилки видно и кладовщика, он торчит на крыльце и тревожно озирается, у него там рун консервации под две тысячи, и все кормятся от этой линии. В лазарете у Эдвина восстановители тоже на ней, но им хватало и собственного питания от мелкого сердца, так что беспокоиться не о чем. Впрочем, склад тоже какое-то время поработает, ведь накопителей я туда напихал ого-го сколько.

За северными воротами башню слышно издалека, гудит она так, что у меня в груди отдается, и ритм у нее всё время сбивается.

Керамзит к ней уже привезли, целую гору на расстеленной рогоже, а рядом сложили сколоченные из досок воронки с широким раструбом и носиком под размер окошка. Кирпичи из нижних проемов вынуты и ждут у стены стопкой, так что засыпка, как я и прикидывал, займет всего ничего, а мужики стоят поодаль кучкой и топчутся на месте.

— Мастер, у нас всё готово, а они вон что, — пожаловался старший из них и мотнул головой наверх. — Не подпускают.

Медоноски облепили летки и лезут одна через другую, тесно им там, похоже, а под свесом крыши повисли пчеловоины, и на меня они даже не оглянулись, хотя обычно хоть один да клацнет жвалами для порядка. Изнутри сквозь гул пробиваются частые сухие щелчки, и для улья звук какой-то чужой.

Мальчишка тем временем добрался по канаве до башни, и голос его зазвучал уже из-под плиты, которой закрыт нижний ход.

— Дальше лаз! А там щелкает! Я туда не полезу!

— И не надо, — я присел у плиты. — Вылезай.

Ближнюю крышку сдвинули, и наружу выбрался чумазый пацан с пустыми руками, воск у него вышел подчистую. Бригадир, который всю дорогу ворчал, хлопнул его по плечу, а дед расщедрился и отдал ему свой сухарь, еще и гриб пообещал потом выделить самый большой и безвкусный.

Собственно, дальше справлюсь только я, так что скинул ватник и полез внутрь на четвереньках. Да уж, лаз я когда-то оставлял под кабели да пчел, о собственных боках не подумал, и теперь они пересчитали в нем все углы.

Жарко тут и душно, а гул пробирает до костей, даже зубы ноют. Медоноски всем роем ушли наверх, под самую крышу, к щели, откуда идет свет. Пчеловоины обступили колодец плотным кольцом, и все до одного уставились в него.