Глава 1

Последняя сосна росла на самой опушке, и Больд, не замедляя бега, толкнулся от нее ногой, а она выскочила из земли вместе с корнями и улетела куда-то назад.

Валить впереди было уже нечего, лес кончился, и за ним открылось широкое поле, а вдалеке показались стены Северана. Ход Больд сбавлял понемногу, чтобы не пропахать с разбегу борозду до самых ворот, а сам вовсю глазел и радовался.

За последние годы почти ничего тут не поменялось, стены у города все такие же высоченные, с башнями, и частокол в Пороге рядом с ними сошел бы за плетень. Хотя в самом городе Больд никогда и не бывал, слишком рано у него проснулся путь и потому города всегда были не для него.

Под стенами теперь лагерь, да такой здоровенный, что ни конца ни края не видать, и над шатрами низко стелется дым от костров. Так оно и должно быть, на то он и город, народу вон сколько, невест поди полно, и всякая к свадьбе прихорашивается. А значит, платья продаются в каждой лавке, и самое лучшее уж точно найдется.

На дорогу Больд выбрался уже шагом, по ней идти приличнее, да и все так ходят, а не ломятся через лес. Шагать по ровному после целого дня напролом оказалось даже чудно, ноги сами просятся свернуть туда, где сосны погуще.

Вот теперь Больд и прислушался к себе как следует, а внутри тихо и просторно. Основы он за день растряс немало, где на деревья, где у реки, так что плещется она на самом донышке, а злость, которой только дай повод, спит себе клубком и даже не шевелится. Значит, в город можно заходить смело, ничего такого не случится, ну разве что по мелочи что-нибудь заденет, но это не в счет.

Вечерело, солнце уже скрылось за лесом, и с поля потянуло холодком, а сапоги на разъезженной колее увязали по самую щиколотку.

Лагерь обнесли баррикадами, а сложили их из чего попало. Тут и перевернутые телеги, и набитые камнем бочки, а из одной кучи торчит резная золоченая ножка от господского кресла, и что она там сторожит, непонятно. Больду такой забор понравился, люди старались, это сразу заметно, только перелезать через него неудобно, а в узких лазах топчутся караульные.

Остановили его у первого же прохода, двое стражников скрестили перед ним алебарды, а их старший поднял фонарь, прищурился и долго соображал, с какого конца за него браться.

— Стой! Кто таков, откуда будешь?

— Больд я, — с готовностью отозвался здоровяк. — Из Порога, деревушка у нас такая, на севере.

— И чего тебе тут надо?

— Платье, — с нежностью вздохнул Больд. — Но не мне, не подумайте! Невесте своей…

— Карманы выворачивай, — велел старший, не оценив романтики.

В карманах у Больда нашлись хлебные крошки да сосновая шишка, которую он прихватил в лесу невесть когда, хотел медведю подарить, да не догнал. Старший повертел ее перед фонарем и даже потряс над ухом, а потом взялся охлопывать Больда по бокам. Обыскивал он дотошно, прошелся по пузу и по поясу, а выше груди лезть не решился и плечи оставил на совести хозяина. Больд не возражал, всё правильно, мало ли кто чего несет, у них в Пороге на воротах тоже каждого досматривают.

— А на поясе что?

Мешочек Больд еще у реки затянул тугим узлом, и теперь распутывал его долго, пыхтя и высунув кончик языка, а стражники терпеливо ждали. Наконец дело пошло, старший посветил внутрь да так и застыл, серебра там оказалось столько, что впору фонарь гасить.

Караульные переглянулись, и один из них присвистнул.

— Ты бы, дядя, прятал его подальше, — предупредил старший и зачем-то оглянулся на лагерь. — Народ тут всякий.

— Так вы же сами спросили, — не понял намека Больд и принялся затягивать узел.

За проходом начался сам лагерь, и на Больда оборачивались все до единого. Ребятня бросала свои игры и застывала с открытыми ртами, а бабы загоняли детей к шатрам. Мужик с ведром и вовсе шагнул в лужу, лишь бы уступить ему дорогу, а собака под телегой прижала уши и забилась поглубже. Больд здоровался со всеми, и кое-кто ему даже отвечал, а один малец, подкравшись сзади, потрогал его за палец и с визгом умчался к мамке хвастаться.

Пугливые тут люди, ну так понятно, натерпелись, с родных мест сорвались. После такого кто хочешь начнет от каждого шороха вздрагивать.

У второго прохода, уже в глубине лагеря, досматривали так же, только к завалу здесь жалась очередь, и пока стражник копался у Больда в карманах, народ вокруг вытягивал шеи и прислушивался.

— Из Порога, говоришь? — встрепенулся тощий мужик в драном тулупе, когда Больд назвался. — А правда, что у вас там по восемь медяков платят? За этот... как его... человекодень?

Слово он выговорил старательно, по кусочкам, нес его, похоже, издалека и боялся растерять.

Как там в Пороге ведут счет, Больд толком не знает, у него с Реем вышло по-другому, зато мешочек как раз в руках, и он опять его развязал.