Говорят, месть — блюдо, которое подают холодным. Это неправда. Моя месть давно не холодная, а ледяная. Я годами носил её в себе, как осколок, который хирурги побоялись доставать. Привык к нему. Научился с ним дышать, есть, улыбаться на советах попечителей. Ложиться в постель с теми, чьих имён не помню.

Её отец думал, что всё закончилось. Что если сменить фамилию, город, жизнь, прошлое останется там, где он его бросил.

Прошлое никогда не остаётся там, где его бросили. Оно просто ждёт.

Как я.

Мне не нужна её боль. Её страх тоже не нужен, хотя он, конечно, будет. Мне нужно, чтобы она была здесь, в этих стенах, под моей подписью в каждом приказе.

В тёмном стекле окна отражается мой силуэт, а за ним чёрная вода.

— Добро пожаловать, пташка, — говорю я морю.

Море не отвечает. Оно умеет ждать не хуже меня.

Глава 2

Алиса

— Ланская. На выход.

Я не сразу понимаю, что это мне.

За ночь моя фамилия словно стала чужой: я столько раз повторяла её про себя, находясь в полном отчаянии от подобного поворота сюжета моей спокойной и обыденной жизни. А теперь она утопает в лязге открывающейся стальной двери, и я вскакиваю с лавки камеры раньше, чем успеваю подумать.

Черт, у меня ноги затекли и онемели. Первый шаг выходит кривым, колено подламывается, я хватаюсь за холодную стену, ощущая подушечками пальцев влагу и сырость.

Филипп.

Надежда на брата вспыхивает так ярко, что у меня перехватывает дыхание. Это он. Он не дождался моего «доехала» и поднял на уши весь город. Он наверняка всю ночь сидел в коридоре на пластиковом стуле, тёр затылок, ругался с дежурным, а сейчас стоит там, за дверью, в своей старой кожаной куртке, и сейчас скажет: «Ну что, малая. Доумничалась?» А я даже не обижусь. Я уткнусь ему в плечо и буду реветь, как в двенадцать лет, когда он вернулся.

Горло болезненно сжимается. Я сглатываю все эмоции, и это, черт возьми, больно.

Только не реви при дежурных полицейских. Дотерпи до машины брата.

Дежурный стоит в проёме, крутит на пальце связку ключей. Электронные часы у него на запястье показывают 07:31 — зелёные цифры, единственное яркое пятно в этом сером мире полицейских камер.

— Шевелись.

Я выхожу в длинный коридор, стены которого покрашены в тускло-зеленый. Вышагиваю впереди дежурного и слышу, как стучат мои туфли по линолеуму. Отмечаю, что мое дыхание поверхностное и частое, как после бега. Здесь пахнет едкой хлоркой, вчерашним табаком и затхлым растворимым кофе из чьей-то кружки. Да уж, не пятизвездочный отель.

Каждая дверь, мимо которой мы проходим, может открыться, и за ней будет мой брат.

Не эта. Не эта. Не эта.

На лестнице я считаю ступени, чтобы не думать. На втором этаже становится теплее, и от этого жара у меня начинают гореть замёрзшие уши, а пальцы покалывает, как будто в них возвращается кровь.

Я ловлю своё отражение в тёмном стекле пожарного щита. Пучок развалился, волосы висят унылыми сосульками, под глазами синяки, на щеке красный след от жёсткой лавки. Я выгляжу как человек, который провёл ночь в камере.

Я и есть такой человек.

Неважно. Филиппу всё равно, как я выгляжу.

Дежурный обгоняет меня и толкает дверь в конце коридора.

— Заходи.

Я глубоко вдыхаю, до самого дна лёгких, и растягиваю губы в улыбке, которая должна сказать брату «я в порядке», а затем переступаю порог.

Филиппа здесь нет.

Улыбка ещё держится на лице, а внутри что-то обрывается и падает — словно моя душа по веревочке утопает в темном бездонном колодце. Я так и стою с этой глупой улыбкой, пока она сама не сползает.

Кабинет представляет собой светлое помещение с окном без решетки. За окном я замечаю мокрые крыши и птиц на темных проводах. За единственным столом в кабинете сидит женщина. Бегло прохожусь по ней, анализируя внешность: идеальное каре цвета темного меда и ни одного выбившегося из него волоска. Она явно властная перфекционистка. Нитка жемчуга на кашемировой водолазке придает ей элегантности и ощущения, что она не принадлежит этому месту. Бежевое пальто сложено на соседнем стуле так, чтобы не помялось. Ей можно дать и сорок, и пятьдесят пять: у очень дорогих женщин нет возраста. Она пахнет пудровыми духами и новой бумагой.

В углу, на стуле у стены, сидит мужчина лет тридцати пяти. Мятый серый свитер под пиджаком подчеркивает его легкую тучность, обручальное кольцо врезалось в отёкший палец. Видок у него, как у человека, которого подняли ни свет ни заря. Перед ним на коленях лежит тонкая папка, а на обложке моя фамилия.

— Следователь Пахомов, — представляется он, не вставая. И, будто между делом, листая бумаги: — Сто пятая статья, часть первая. Убийство. От шести до пятнадцати. Это я вам для понимания озвучиваю, гражданка Ланская.

Он произносит это будничным тоном, а у меня вся душа замирает. От шести до пятнадцати. Мне будет тридцать пять, когда я выйду.

— Нож с вашими отпечатками, ваша помада на бокале, камеры на седьмом этаже и сто тысяч у вас в поясе, — добавляет он, не поднимая глаз.

Потом он закрывает папку и откидывается на стуле, сложив руки на животе с важным видом.