А затем я замечаю вчерашнего ублюдка у двери кабинета. Сначала я вижу его начищенные до блеска ботинки, а потом поднимаю взгляд: прическа «седой ёжик» и уже знакомое тёмно-серое пальто.

Воздух словно разом покидает весь кабинет. Вдох получается обрубленным, мне на грудь как будто положили тяжелую ладонь. Мужчина с банкета смотрит в пол, чуть левее моих туфель.

— Это он, — мой голос хрипит после ночи. Я поворачиваюсь к Пахомову: он следователь, он обязан меня выслушать. — Это он дал мне деньги. Он отправил меня в номер семьсот семнадцать…

— Алиса Сергеевна, присядьте.

Женщина говорит так тихо, что я замолкаю, чтобы расслышать. Показывает на стул раскрытой ладонью.

— Инна Марковна. Юридическая служба Фонда Северских.

Ноги сами опускают меня на стул.

Фонд Северских. К сожалению.

Она открывает кожаную папку и выкладывает листы, один за другим, уголок к уголку. Я узнаю их раньше, чем успеваю прочитать.

Моя анкета.

Сверху фотография, где я в Дашином красном шарфе смеюсь, потому что Даша за кадром строила рожи. Оценки. Справка о составе семьи: «брат — Ланской Филипп Сергеевич». Четыре страницы мотивационного письма с кофейным кругом в углу третьей. И внизу последней — моя подпись. Размашистая «Л» с петлёй, которую я придумала в седьмом классе, чтобы было как у взрослых.

Инна Марковна задерживает на подписи взгляд. На секунду. Потом берёт третью страницу и читает вслух — негромко, с уважением, как читают чужие стихи.

— «Я мечтаю учиться там, где меня научат не подстраиваться под систему, а менять её». — Она поднимает на меня свои серые глаза и заостряет на мне свой пронзительный взор. — Сильно.

Мои щеки пылают. Я писала это в два часа ночи, совсем одна, и никто не должен был читать это вот так — при следователе и при этом ублюдке, что подставил меня.

— Вы мне вчера отказали.

— Фонд пересмотрел решение, Алиса.

Сказать, что я в шоке от подобного заявления, значит, ничего не сказать.

Поверх анкеты ложится ещё один лист. На шапке выделяется герб: птица с раскрытыми крыльями над башней. Крупными буквами выделено: «Программа "ИМПЕРИУМ"».

— Год обучения в академии «Северная» вместо уголовного преследования, — будничным тоном предлагает Инна Марковна. — Вы будете на нашем полном обеспечении, а дело против вас закроют. Академия находится на острове, на Ладоге. Очень красивое место. Очень… спокойное.

Перед последним словом она делает паузу, совсем короткую. Как перед словом, которое долго подбирала.

И именно на этой паузе у меня холодеет затылок.

Вчера мне отказали. Сегодня мне предлагают то же самое, только бесплатно, с жильём и вместо тюрьмы. Так не бывает. Даже у нас в «Зерне» бесплатный круассан дают только тем, кто потом оставит отзыв.

Где подвох?

Я смотрю на женщину чуть внимательнее. Она улыбается — вежливо, одними губами. Глаза не участвуют. Глаза смотрят на меня так, как Даша смотрит на кофемашину, прежде чем её разобрать: спокойно, оценивающе, по частям.

Тишина в кабинете становится плотной. Я слышу, как гудит батарея под окном. Как Пахомов в углу шуршит рукавом. Как за дверью кто-то смеётся — далеко, в другом мире, где людям не предлагают спокойные острова вместо срока.

Остров.

Слово застревает внутри, как рыбья кость. С острова нельзя уйти пешком. С острова не уедешь на маршрутке, если передумаешь. С острова не дозвонишься, если там нет связи.

Спокойное место. Спокойное — для кого?

Ладони становятся влажными. Я вытираю их о платье под столом, медленно, чтобы она не заметила. Она замечает. Её взгляд на долю секунды опускается к моим рукам, и уголок рта едва заметно поднимается.

Ей нравится, что мне страшно.

Или ей просто всё равно, и это ещё хуже.

— На острове, — повторяю я. — А домой?

— По окончании обучения.

— А я смогу звонить близким?

— По правилам академии.

— А если я не подпишу бумаги?

Инна Марковна чуть поворачивает голову к углу. Пахомов в углу слегка кивает.

— Тогда Дмитрий Валерьевич продолжит работу.

Я тяну рукав платья на ладонь и сжимаю ткань в кулаке. Под столом этого не видно. Наверное.

— Мне нужно поговорить с братом.

— Это невозможно до вашего решения.

— Тогда я ничего не решу. Он приедет, найдёт адвоката…

— Филипп Сергеевич Ланской, тридцать один год, — она не открывает никаких бумаг. Она просто знает. — У него была судимость по сто девятой. Причинение смерти по неосторожности. Пожар, одна погибшая.

Я перестаю дышать.

Пожар. В нашей семье это слово не произносят. Брат не держит дома свечей. На моё восемнадцатилетие он вышел на балкон, когда Даша внесла торт, и вернулся, только когда свечи задули.