Их привёз катер в восемь вечера. Утром тот же катер их увезёт. Деньги уже на счетах. Всё просто, и в этом весь смысл. Никаких вопросов, сложностей, никаких «а что будет потом» и «что между нами».

Я откидываюсь на подушки и позволяю им делать то, за что им заплатили. Четыре руки, два рта, два горячих тела, которые точно знают, чего от них ждут. Тело отзывается так, как и должно: дыхание тяжелеет, кровь стучит в висках, мышцы живота напрягаются под чужими губами.

Но сознание остаётся безучастным к происходящему. Словно всё это происходит не со мной.

На прикроватной тумбочке, рядом с бокалом, к которому я так и не притронулся, лежит её папка.

Тонкая, тоньше, чем я ожидал. Двадцать лет жизни умещаются в сорок листов: школа, колледж, который она бросила, съёмная комната, бар на Лиговском. Фотография с камеры наблюдения: она стоит за стойкой, волосы собраны карандашом, смеётся над чем-то, чего не видно в кадре.

Рядом с кассой стоит стеклянная банка. Мелочь, мятые сотни и надпись маркером: «НА ПИТЕР».

Она копила, чтобы уехать. Я знаю о ней даже это.

— Ты вообще здесь? — Вика поднимает голову, обиженно щурится.

Я запускаю пальцы ей в волосы и мягко возвращаю обратно. Это вместо ответа.

Сверху в папке лежит её отказ. Бланк приглашения, через весь лист выведено «НЕТ». Буквы такие большие и злые, что ручка местами продрала бумагу.

Конечно, нет. Было бы разочарованием, если бы она согласилась. Те, кто соглашаются сразу, ломаются в первую же неделю. Мне не нужен сломанный человек. Сломанные вещи ничего не стоят, их не на что обменять.

Пташка.

Так её называет Филипп. Я слышал это в записи их телефонного разговора: «Спи, пташка». Голос мягкий, почти нежный. Очень неосторожно с его стороны произносить такие слова там, где их может услышать кто угодно.

Рыжая тянется выключить лампу. Я перехватываю её запястье.

— Оставь.

Мне нравится видеть, когда они заглатывают мой член глубоко и бесстыдно. Всегда.

Телефон на тумбочке начинает вибрировать.

Вика стонет с досадой и пытается накрыть его ладонью. Я убираю её руку, не глядя, и подношу трубку к уху.

— Да.

— Мы ее взяли, — говорит голос на том конце. Глухо, буднично, будто сообщает прогноз погоды. — Тихо. Соседка не дёрнулась.

— Лицо?

— Целое. Как вы и сказали.

— Хорошо.

Я сбрасываю вызов. Через несколько секунд приходит фотография. Бетонный пол, свет из коридора, тёмные волосы, рассыпанные по хлорке. Щека прижата к полу, на скуле ни царапины.

Я долго смотрю на снимок. Дольше, чем нужно.

Рыжая, решив, что разговор окончен, снова склоняется ко мне. Её дыхание тёплое, волосы щекочут живот. Я почти позволяю себе отвлечься.

Телефон оживает снова.

На этот раз на экране имя: Гордеев. Гордеев не звонит по пустякам. Гордеев вообще не любит звонить, он считает, что телефоны слушают все, и в этом он прав.

Я отстраняю рыжую ладонью, как отодвигают бокал, и сажусь.

— Слушаю.

— У нас проблема, Николас Андреевич. — Гордеев говорит быстро, глотая окончания. — Её братец. Филипп этот. Поднял шум.

— Какой шум?

— Обзвонил всех, кого мог. Нашёл адвоката, хорошего, из московских. Написал заявление в прокуратуру. Утром они будут в отделении с бумагами.

— Утром её там не будет.

— Я понимаю. Но он не успокоится. Он уже спрашивал про остров.

Пауза. Море за окном набирает силу, бьёт в скалы так, что дрожит стекло.

— Откуда он знает про остров?

— Не знаю. Пока не знаю.

Я молчу. Вика за моей спиной перестала дышать: она чувствует перемену в комнате, как животные чувствуют грозу.

— Хорошо, — говорю я наконец.

— Хорошо? — Гордеев явно ждал другого. — Николас Андреевич, если он…

— Пусть ищет.

— Но…

— Пусть ищет, — повторяю я. — Пусть найдёт адвокатов, журналистов, кого угодно. Пусть знает, куда ехать. Не мешай ему.

Я кладу трубку, не дожидаясь ответа.

Он спрашивал про остров. Значит, он умнее, чем я думал. Или быстрее. Это хорошо. Это даже лучше, чем я планировал.

— Кто там? — Рыжая заглядывает через плечо, и я гашу экран раньше, чем она успевает что-то разглядеть.

— Одевайтесь.

— Что? Мы же только…

— Одевайтесь, — повторяю я, не повышая голоса. Мне обычно никогда не приходится его повышать. — Катер утром. Вас проводят в гостевое крыло.

Они собираются быстро и молча, как люди, которые понимают, когда спорить бесполезно. Вика у двери оборачивается и смотрит на меня с чем-то похожим на обиду. Я не смотрю в ответ.

Дверь закрывается. Становится тихо, и только море продолжает биться о скалы в ровном ритме.

Я встаю и подхожу к окну. Внизу, у причала, горит одинокий фонарь. К рассвету придёт ещё один катер, и на нём будет она.