— Вам передали вино, — говорю я профессиональным голосом. — от Виктора.

— От Виктора?, — повторяет он и улыбается. Улыбка обаятельная, мальчишеская, совсем не подходит к его глазам. — Ну надо же. Решил всё-таки загладить свою вину?

— Сказал, вы оставили для него документы. Я могу их забрать?

— Документы? — Он хмыкает. — А сам прийти побоялся?

Номер огромный. Ковёр цвета слоновой кости, окно во всю стену, за ним огни набережной. На журнальном столике ноутбук, пепельница, бутылка виски, но уже наполовину пустая.

И белый конверт. Без надписей.

Он лежит прямо у края стола, под стаканом с недопитым виски.

Я ставлю поднос рядом и не смотрю на конверт. Открываю бутылку, хоть и руки дрожат.

— Налей себе, — произносит он у меня за спиной.

— Нам нельзя.

— А мне можно всё, — он оказывается рядом, слишком близко, и его ладонь ложится мне на запястье. Пальцы горячие и влажные. — И тем, кто со мной, тоже можно всё. Ты знаешь, кто я?

Нет. И не хочу.

— Человек, который сейчас прольёт вино на ковёр за сорок тысяч, — говорю я. — А мне потом оттирать.

Он хохочет, запрокинув голову, и отпускает запястье. Наливает два бокала до краёв и суёт один мне в руку.

— За смешных. Их мало осталось. Пей.

Я делаю глоток. Вино терпкое, тяжёлое, обжигает пустой желудок.

Он падает в кресло, вытягивает ноги и кивает на тарелку.

— Порежь лайм, а? Виски без лайма не пью. Привычка с Майами.

Виски с лаймом. Ну конечно. Майами.

Я беру нож.

Ручка гладкая, тяжёлая, чуть прохладная, и ложится в ладонь так удобно, будто её делали под мою руку. Я прижимаю лайм к тарелке и режу. Сок брызжет на пальцы, кислый запах проникает в ноздри, перебивая запах табака и одеколона. Четыре дольки: ровные, как учили на кухне. Я кладу одну ему в стакан, а нож опускаю обратно на тарелку. Лезвием от себя. Ручкой к краю.

— Умница, — говорит он и отпивает. Морщится от кислого, довольный. — Знаешь, я сегодня прощаюсь.

— С кем?

— С прошлой жизнью. — Он поднимает палец и тычет им в потолок. — Завтра я сдаю одних очень серьёзных людей. Очень. Серьёзных. И сегодня мне можно всё.

Его телефон на столе вздрагивает и загорается. На экране вместо имени — одна буква: С.

Он смотрит на экран. И весь хмель вдруг сходит с его лица, как вода с гладкого камня. Лицо становится серым. Трезвым. Испуганным.

— Мне нужно ответить, — говорит он глухо. — Не уходи.

Он берёт телефон и выходит на балкон. Задвигает за собой стеклянную дверь. Я вижу его спину, до меня доносятся обрывки разговора: «…я же сказал… нет, послушай меня…»

Я не думаю и хватаю конверт, быстро спрятав его в декольте. Бумага холодит кожу. Ставлю стакан на место, ровно на мокрый круг, который он оставил на дереве.

Балконная дверь отъезжает.

— Ты ещё здесь? — Он стоит на пороге: бледный, с телефоном в опущенной руке. Смотрит на меня так, будто впервые видит. — Иди. Иди отсюда. Быстро. Беги, я кому сказал!

Голос у него другой. Не пьяный. Не обаятельный.

Он боится? Но чего? Здесь камеры везде…

Я ухожу, ощущая, как сердце переходит на бег. Странная история…в которую я зачем-то ввязалась. Надеюсь, все обойдется.

В служебном лифте я прижимаюсь спиной к стене и закрываю глаза. Конверт под платьем прилип к коже. Сердце колотится где-то в горле.

Сто тысяч, черт возьми. Всё. Это всё. Больше никогда.

Шесть. Пять. Четыре.

Лифт вздрагивает и останавливается между этажами.

Свет мигает. Гаснет. Загорается тусклая аварийная лампочка, и кабина становится жёлтой и тесной, как коробка.

Тишина.

А потом сквозь толщу стен, сквозь бетон и металл, я слышу сирену.

Одну. Вторую. Они нарастают, сливаются, воют прямо под окнами отеля. Внизу кто-то истошно кричит. Хлопает дверь, а потом раздается раздирающий слух, топот. Я вздрагиваю от голоса, высокого и сорванного: «Седьмой этаж! Семьсот семнадцатый!»

Я перестаю дышать.

Семьсот семнадцатый.

Я была там четыре минуты назад. Пила его вино. Слышала его «иди отсюда».

Я сползаю по стенке лифта, начиная осознавать весь ужас происходящего.

Ты знаешь, кто я?

Завтра я сдаю очень серьёзных людей.

Иди отсюда. Быстро.

Мой бокал. С моей помадой. На его столе…блядь.

Двери открываются на первом этаже, и мир взрывается светом и звуком.

Служебный коридор забит людьми. Повара в колпаках, горничные, наши официантки в красных платьях: абсолютно все жмутся к стенам. Я замечаю, что нет ни единого квадратного метра, на котором нет полицейского. Синие отсветы мигалок пляшут на кафеле.

— Всех сотрудников банкета — в зал! — орёт кто-то. — Никто не уходит!

Я ищу глазами седой ёжик и сухие ботинки.

Его нет.

У служебного выхода, где он стоял двадцать минут назад, пусто. Только мокрые следы чужой обуви на полу.