— Человек с такой судимостью, который начнёт ломать двери, — Инна Марковна говорит мягко, почти сочувственно, — сделает вашу ситуацию хуже. А свою — гораздо хуже. Вы ведь не хотите, чтобы он вернулся туда, откуда вернулся одиннадцать лет назад?

Под столом ногти впиваются в ладонь. И эта тонкая острая боль — единственное в этой комнате, что принадлежит мне.

Она кладёт рядом с бланком ручку: тяжёлую, металлическую, с той же птицей на колпачке.

Пахомов шумно вздыхает, стул под ним дьявольски скрипит.

— Да подписывай уже, — говорит он устало, словно ребёнку, который слишком долго выбирает мороженое.

Меня вдруг резко озаряет понимание: они не придумали это за ночь. Пятьдесят тысяч, номер 717, письмо с отказом за час до убийства, анкета с кофейным кругом. Всё это лежало в кожаной папке задолго до того, как мужик в бордовом пиджаке спросил, умею ли я улыбаться.

Я беру ручку. Металл обжигает льдом, как вчерашние наручники. Инна Марковна чуть подаётся вперёд. Жемчуг тихо щёлкает о край стола.

Я снимаю колпачок и подвигаю к себе бланк. А потом пишу печатными буквами, так сильно, что на последней ручка рвёт бумагу:

НЕТ.

— Вот моя подпись.

Пахомов в углу присвистывает, а жалкий актер в пальто даже бровью не ведет. Инна Марковна долго смотрит на бланк с непонятным выражением: так смотрят на пересоленное блюдо, которое всё равно можно подать.

Потом берёт лист двумя пальцами. Не комкает. Не рвёт. Кладёт в папку поверх моей анкеты, уголок к уголку.

— Жаль, — говорит она. — Это был лучший вариант.

— Для кого?

Она застёгивает папку, перекидывает пальто через руку. Пахомов вскакивает: «Инна Марковна, я провожу». У двери она останавливается на мгновение и произносит, не оборачиваясь:

— Для всех, Алиса. В первую очередь для вас.

***

Обратно меня ведут быстро. Дежурный толкает меня в спину между лопаток — не больно, просто чтобы я помнила, кто здесь главный.

Соседка сидит на лавке и ест хлеб прямо из целлофанового пакета. Смотрит мне в глаза и перестаёт жевать.

— Отказалась.

Это не вопрос.

— Написала им «нет». Большими буквами. Тебе они тоже предложили поехать в академию? Я даже не знала, что она находится на острове. Её официальный адрес совсем другой.

Соседка игнорирует мой вопрос, а потом отламывает половину хлеба и протягивает мне.

— Ешь.

— Не хочу.

— Ешь, говорю, — она суёт хлеб мне в ладонь. Пальцы у неё горячие и шершавые. — Они второй раз не приходят, Алис. Второй раз приходят другие и забирают.

Никто не приходит. Ни адвокат, ни Филипп. В обед приносят еду в алюминиевой миске и уносят её нетронутой. Я хожу по камере: пять шагов от двери до стены, пять обратно. Повторяю про себя: статья, адвокат, звонок, я имею право. Повторяю, пока слова не становятся пустыми, как фантики.

Филипп, где ты.

К ночи лампа под потолком не гаснет, но становится будто тусклее. Или это у меня в глазах. Я ложусь на лавку, подложив под голову свёрнутую куртку. Бетон забирает тепло из бока, из бедра, из плеча — медленно и жадно.

Засыпаю, сама того не замечая. Мне снится банка «НА ПИТЕР». Она падает со стойки и не разбивается, а катится, и монеты внутри звенят всё громче, громче…

Звон обрывается.

Я открываю глаза.

Что-то не так. Не сразу понимаю что. Лампа гудит. За стеной тихо — пьяный заключённый больше не орёт, хотя орал, когда я засыпала. Тихо так, как не бывает в отделении, где всю ночь хлопают двери и идут разборки.

Потом осознаю, что Люба не храпит.

Всю прошлую ночь она храпела — тяжело, с присвистом. А сейчас лежит лицом к стене, дышит ровно, слишком ровно, и плечо под пуховиком напряжено, как у человека, который очень старается не шевелиться.

Она не спит.

Она ждёт.

В замке поворачивается ключ.

Не лязгает, как утром, а поворачивается мягко, почти бесшумно. Дверь медленно открывается наружу, и полоска света из коридора ложится на пол.

В камеру входят двое без формы. Двигаются быстро и молча — как люди, которые делали это много раз.

Я сажусь и только открываю рот…

Крикнуть не успеваю. Ладонь в перчатке ложится мне на губы и вдавливает затылок в стену. Латекс пахнет тальком и чужим табаком. Я бью ногой, попадаю во что-то мягкое — человек выдыхает сквозь зубы, но руку не убирает. Второй прижимает мои колени к лавке. Он, чёрт возьми, тяжёлый, как шкаф.

— Люба! — В перчатку выходит только мычание. — Люба!

Люба не поворачивается.

Рукав моего свитера резко задирают. Плечо обжигает холодом — мне протирают кожу, и в нос ударяет запах спирта.

Укол. Короткий и острый, как укус осы.

Сначала ничего, долго, целую вечность ничего. Я бьюсь, выгибаюсь, ногтями достаю чью-то шею — амбал в чёрном шипит на меня. Потом мои пальцы перестают слушаться. Становятся тяжёлыми, ватными, чужими. Тепло ползёт от плеча к шее, к затылку и заполняет голову, как вода — ванну.

Меня отпускают. Держать меня больше не нужно.

Я сползаю с лавки. Не чувствую боли, когда щека ударяется об пол: холодный, шершавый, пахнущий хлоркой.