Он имеет в виду заправку на развилке: две покоцанные колонки, стеклянный магазинчик, вывеска «КАФЕ ШАВЕРМА ПИРОЖКИ», в которой уже не горят буквы «ПИРО». На стоянке фура с названием маркетплейса и ржавая «Нива». Больше никого.

Ветров выходит первым и открывает мне дверь. Холод бьёт по ногам, ветер забирается под атлас, и кожа на бёдрах сразу дубеет. Пахнет соляркой и мокрым снегом.

— Руки, — прошу я.

Он смотрит мне на ключицу, а потом опускает взгляд на бейдж. Только не в глаза, никогда не в глаза. Достаёт из кармана маленькие кусачки. Щёлк. Стяжка падает в грязь. На запястьях все равно остаются красные полосы, даже салфетка не помогла. Я тру их и тру, никак не могу остановиться.

— Две минуты, — приказывает он. — Я у двери.

В магазине тепло. Пахнет жжёным кофе из автомата и сосисками на гриле, по радио поют про любовь. За кассой стоит женщина лет пятидесяти: флисовая жилетка, наращённые ногти цвета фуксии, наушник в одном ухе. Она проводит по мне взглядом сверху вниз. Представляю, что она видит и наверняка думает, что я представительница древней профессии: красное платье, рваные колготки, мужская куртка, размазанная тушь.

Я знаю, как выгляжу. Как девочка, у которой не задался вечер. Или рабочая ночка.

Ветров остаётся на коврике у входа. Сухие ботинки на мокром коврике. Как ему это удаётся?

Туалет находится в конце коридора, за стеллажом с антифризом. Кассирша нажимает кнопку, замок щёлкает. Кафель, гудит лампа, зеркало в брызгах.

Окна нет.

Ну конечно.

Я открываю кран, чтобы шумела вода, и смотрю на себя. Тушь под глазами, губы бледные, на скуле отпечатался шов сиденья. Пучок разваливается, волосы висят до плеч.

В тайном кармашке платья ощущается что-то твёрдое. Я нащупываю тюбик: моя розовая помада. Я красилась ею перед банкетом. Это она осталась на бокале в номере семьсот семнадцать.

Её не забрали.

Снимаю колпачок. Пальцы дрожат, и первая буква выходит кривой.

АЛИСА ЛАНСКАЯ

Добавляю ниже и крупнее:

ПОХИЩЕНА. 717

Помада крошится о стекло и ломается пополам. Я бросаю обломок в раковину, сдерживая слезы, вытираю руки о платье и выхожу.

Ветров на месте, с важным видом смотрит в окно на колонки.

Направляюсь к кассе, будто за водой. Беру с полки маленькую бутылку и кладу на ленту. Наклоняюсь над прилавком так близко, что чувствую от кассирши сладкие духи.

— Меня похитили, — произношу я одними губами. — Мужчина у двери. Позвоните в полицию. Пожалуйста.

Она застывает с моей бутылкой в руке. Наушник выпадает из уха и повисает на проводе. Я вижу, как расширяются её зрачки, как она переводит взгляд мне за плечо.

Ну давай же. Давай.

И тут, звук неторопливых шагов становится все ближе, Ветров встаёт рядом со мной у прилавка и достаёт из внутреннего кармана красную корочку. Раскрывает её на уровне кассы, чтобы видела только она.

Кассирша читает: долго, гораздо дольше, чем там написано.

Потом кладёт мою бутылку на ленту и пробивает её.

— Кофе брать будете? — спрашивает она у Ветрова.

— Американо. Без сахара.

Она больше ни разу не поднимает на меня глаза. Ни когда гудит кофейный автомат. Ни когда Ветров прикладывает карту. Ни когда я сжимаю край прилавка так, что белеют пальцы.

— Хорошего пути, — с натянутой и искусственной улыбкой бросает она, явно забыв о человечности и эмпатии.

В машине Ветров не связывает меня снова.

Это хуже. Это значит, что больше не нужно…и скоро мы приедем к пункту назначения.

Мы трогаемся. Водитель включает радио, но Ветров одним движением выключает его. Он не оборачиваясь протягивает назад сложенную салфетку.

— Вы забыли.

У меня пересыхает во рту.

— А зеркало?

— Помыли, — он отпивает из чашки с кофе. — Хорошая ведь заправка. Чистая.

Я держу салфетку на коленях и не могу её развернуть.

— Помаду оставьте себе, — добавляет он. — Отпечатки с неё уже сняли.

К вечеру я перестаю следить за указателями. Сегежа, Кемь, Кандалакша — названия мелькают одно за другим, пока окончательно не перестают что-либо значить. За окнами всё та же трасса, только лес постепенно редеет. Высокие сосны сменяются низкими, искривлёнными ветром деревьями, каменными сопками и полосами снега по обочинам. День угасает неприлично рано. В половине четвёртого небо уже цвета грязной ваты. К вечеру за окном остаются только фары встречных машин и чёрные силуэты холмов. Я то проваливаюсь в тяжёлую дремоту, то просыпаюсь от очередного толчка. Ноги затекли. Красное платье липнет к коже. На заправке Ветров купил мне сэндвич, к которому я так и не притронулась.

— Сколько ещё? — спрашиваю я, когда впереди в темноте вырастают огни большого города.

— Почти приехали, — отвечает он.

Внизу, между сопками, мерцают тысячи огней. Мурманск. Я узнаю название по дорожному указателю и несколько секунд просто смотрю на него. Мурманск.