И начинает наматывать её на кулак.

Медленно. Звено за звеном. Металл звякает, скользит по коже его ладони, по белому шраму на ребре. Цепь становится короче. Короче. Меня тянет к нему: сначала руку, потом плечо, потом всю, пока моя ладонь не оказывается прижатой к его груди, а между нами не остаётся ничего.

Под ладонью стучит его сердце.

— Хорошо, я запомню твои слова, — вкрадчиво произносит он. — Так даже интереснее.

Он рывком поднимает меня на ноги.

Но они не держат меня. Колени складываются, и я валюсь на него — лицом в его грудь, всем телом, всей тяжестью, которой во мне почти не осталось. Он не отходит. Не подхватывает бережно, как в кино. Стоит, как стена, и держит меня за цепь, коротко, у самого кулака. Как держат собаку на поводке.

А свободной рукой распахивает свое пальто, и заворачивает меня в него, прижимая к груди.

Я словно в домике, в самом безопасном месте. Он прижимает меня к тёплому свитеру, к груди, к телу, которое пышет жаром, словно печка в том охотничьем домике. Полы пальто смыкаются у меня за спиной, и мир сужается до темноты, тепла и запаха.

Кедр. Дым. Мороз.

И что-то ещё, под ними… его кожа, горячая, живая, с солоноватым запахом пота. Он правда гнал.

Тепло обрушивается на меня, как волна. Оно не ласковое, а жестокое. Оно впивается в пальцы, в ступни, в лицо тысячами раскалённых игл, и я начинаю дрожать. Наконец-то. Крупно, неудержимо, всем телом — зубы стучат, колени бьются о его ноги. Тело вспоминает, что оно живое, и кричит об этом болью.

Его рука на моей спине прижимает сильнее. Ладонь лежит между лопаток, широкая, горячая, тяжёлая. Не гладит. Просто держит.

Не отпускает.

Я хочу оттолкнуть его. Правда хочу.

Мои руки вцепляются в его свитер.

— Ненавижу, — говорю я ему в грудь. Но не могу вырваться и даже пытаться. Рядом с ним слишком тепло. Слишком сладко. Слишком безопасно. Как у единственного источника жизни сейчас.

— Знаю, — его подбородок касается моей макушки. Голос надо мной холодный, ровный, как будто он зачитывает очередной пункт устава. — Можешь ненавидеть. Можешь бежать. Можешь умирать в снегу, если тебе так больше нравится.

Пальцы на цепи сжимаются, и наручник впивается в стёртую кожу.

— Но наказания ты не избежишь, Алиса.

Он наклоняется к самому моему уху и снимает с себя пальто, заворачивая меня одну в согревающую и живительную ткань.

— Ни одного.

И прежде чем я успеваю ответить, мир переворачивается.

Он наклоняется, упирается плечом мне в живот и выпрямляется. Ноги отрываются от снега. Небо и ёлки меняются местами, кровь бросается в голову, и я вижу перед собой его спину, полы пальто и снег, который уплывает назад под его ботинками.

Он закинул меня на плечо, словно он охотник, а я добыча.

— Поставь меня! — Голос срывается в хрип. Я бью кулаком ему в спину, и цепь звякает о его лопатку. Удар выходит жалким, как у ребёнка. — Поставь, слышишь?!

— Ты не можешь стоять, дура, — он идёт ровно, размеренно, будто не несёт на себе человека. — Ты падаешь.

— Я сама дойду!

— Ты уже сама дошла. Чуть волки не сожрали.

— Волки лучше тебя!

— Волки съели бы тебя за пять минут, — ладонь ложится мне под колени, перехватывает крепче, и я чувствую его пальцы сквозь мокрую ткань. — А я никуда не тороплюсь.

От его тона у меня перехватывает дыхание. Сильнее, чем от холода.

Я извиваюсь. Он даже не сбивается с шага. Только чуть подбрасывает меня на плече, легко поправляя, как поправляют сползающую сумку и у меня из груди вырывается сдавленный звук.

Убью.

Я вцепляюсь зубами ему в спину, прямо сквозь свитер. Изо всех сил, какие остались.

Он не вскрикивает. Не дёргается. Только шаг на секунду становится тяжелее. А потом я слышу звук, от которого у меня внутри всё переворачивается сильнее, чем от того, что я вишу вниз головой.

Он смеётся.

Тихо, коротко, почти беззвучно — я не слышу смех, я чувствую его, потому что он прокатывается по его спине, прямо мне в рёбра.

— Кусаешься, пташка, — говорит он. — Значит, жить будешь.

Дверь домика он открывает ногой.

Тепло ударяет в лицо, подобно пощёчине. Здесь пахнет берёзовыми дровами, смолой и горячим железом, а в печке трещит огонь.

Внутри никого.

Он сбрасывает меня с плеча на узкую кровать у печки и ее пружины скрипят в ответ. Колючее шерстяное одеяло обжигает голые ступни, и я сворачиваюсь клубком, потому что боль от тепла теперь везде, и я не знаю, куда от неё деться.

— А теперь, — говорит он тихо, — поговорим о наказании.

Алиса

В узком проходе у шестого стола чья-то ладонь с размаху шлёпает меня по заднице.

Звонко. Тяжело. По-хозяйски.

Поднос в руке дёргается, шесть бокалов звякают друг о друга, шампанское плещется через край и стекает мне по запястью, липкое и холодное. Я успеваю поймать равновесие. Не успеваю обернуться.