— Ты как будто кредит в банке берёшь, — Лика перекусывает нитку зубами и критически осматривает свою работу. — Мне в прошлом году разрешили звонок маме. На Новый год. Две минуты, по громкой связи, при Марте.

— И как? — я отрываюсь от бланка и смотрю на неё.

— Мама спрашивала, была ли я в Эрмитаже и как там погода в Петербурге. Я сказала, что в Эрмитаж ходила дважды, а дожди уже достали. — Лика невесело усмехается. — А сама сижу здесь, за окном минус двадцать восемь, и солнца не видела несколько недель. Марта рядом стояла, время засекала. Даже когда мама спросила, почему я такая грустная, пришлось сказать, что просто устала от учёбы. — Лика протягивает мне пиджак. — Две минуты. Я столько всего хотела ей рассказать, а в итоге даже не успела сказать, что скучаю.

Я опускаю бланк в деревянный ящик у кабинета инструкторов. Щель такая узкая, что лист приходится просовывать по сантиметру, как письмо в почтовый ящик. Он исчезает с тихим шорохом.

Всю неделю я веду себя так хорошо, что сама себя не узнаю.

На построения прихожу вовремя. На завтраках не спорю из-за еды. На физподготовке впервые за месяц обгоняю кого-то на финише. Правда, этим кем-то оказывается Дамир, который вообще не собирался соревноваться и последние двести метров пытался завязать шнурок на бегу. Кабан даже хрюкает что-то похожее на «молодец», хотя, может, это был кашель. Подтягиваюсь два раза. Два! Лика визжит так, будто я взяла олимпийское золото. На лекциях Николаса сижу тихо, записываю каждое слово и ни разу не вступаю с ним в перепалку. Тимур смотрит на мои конспекты с таким восхищением, будто я собственноручно расшифровала секретные архивы ФСБ.

И на Николаса я не смотрю.

Почти..

Я даже здороваюсь с Раевской. Она так изумлена, что забывает ответить гадостью.

В пятницу я впервые ищу свою фамилию в рейтинге не с самого конца. Тридцать первое место. Из сорока.

Я перечитываю строчку дважды, чтобы убедиться, что это действительно моя фамилия. До красной черты теперь целых четыре позиции. Ещё неделю назад я сама болталась где-то внизу списка, а сегодня между мной и угрозой ночной поездки на катере стоят четыре чужие фамилии.

Впервые за месяц мне хочется улыбнуться.

А потом замечаю рядом номер тридцать пять — тихого парня из соседней комнаты, кажется его зовут Андрей. Он смотрит на ту же доску. Только на свою фамилию, уже почти у красной черты.

Улыбка сползает сама.

В субботу утром, накануне дня рождения Филиппа, на пробковой доске у кабинета инструкторов появляются ответы на заявления.

Их пять. Серые бланки, приколотые кнопками в ряд. Четыре из них висят с зелёной печатью «РАЗРЕШЕНО». Девятая, Николь, та самая девушка, которая вечно что-то шьёт на лекциях, получает пять минут разговора с бабушкой. Я искренне радуюсь за неё.

Пятый бланк — мой.

Я узнаю его издалека по загнутому уголку. Я загнула его сама, на удачу, перед тем как опустить в ящик.

Поверх моих слов, наискосок, через весь лист, выведено чернилами:

ОТКАЗАНО.

И ниже, мелко, ровно, будто в насмешку над моими прыгающими буквами:

«Основание: недостаточный уровень доверия. Н. А. Северский».

Я перечитываю отказ. Один раз. Второй. Буквы не меняются.

Странно, но я даже не чувствую злости. Только где-то под рёбрами появляется неприятная пустота. Звуки внешнего мира доносятся до меня словно сквозь слой ваты, пока я никак не могу заставить себя отвести взгляд от этих семи букв.

Отказано.

Одна минута. Я просила всего одну чёртову минуту.

— Ой, — голос раздаётся за спиной. Так растягивать одно короткое слово на этом острове умеет только один человек. — Не повезло.

Раевская стоит в двух шагах, сложив руки на груди. Подходит ближе, читает мой бланк через плечо, медленно, шевеля губами, как будто там написано что-то очень длинное.

— Недостаточный уровень доверия, — повторяет она с удовольствием. — А я думала, вы уже вовсю доверяете друг другу. В тире так обнимались…

— Злата, — тихо, но твёрдо говорит Николь. — Отстань от неё.

— А ты не встревай, — Раевская даже не поворачивает головы. — Тебе-то разрешили. Целых пять минут с бабушкой. Интересно, за какие заслуги. — Потом она наклоняется к моему уху. — Неделю изображала примерную студентку, а он всё равно не оценил. Обидно, наверное.

Я не отвечаю. Мне нечего ей ответить. Впервые за месяц у меня нет ни одной колкости, ни одной, даже самой паршивой.

Я снимаю бланк с доски. Кнопка падает и катится по каменному полу, звонко, через весь коридор.

На лекции Николаса я забираюсь на последний ряд. Не то чтобы я от него прячусь. Просто после утреннего отказа видеть его лицо хочется меньше всего.

Он рассказывает об эффекте незавершённого действия.

— Эффект Зейгарник, — произносит Николас, медленно проходя вдоль первого ряда. — Человеческая память склонна удерживать незавершённые действия лучше завершённых. Причина — сохраняющееся психологическое напряжение, возникающее при прерывании процесса.