— Кто-то, наверное, доезжает до дома. С подпиской о неразглашении на сорок страниц и с таким лицом, что родные потом не узнают. Кто-то остаётся работать на Северских. Там, где работа грязнее. Говорят, в северном крыле моют полы люди, которые когда-то тоже были птицами. Они не смотрят в глаза. Некоторые из них, могут даже не помнить свою личность.[A10] Посттравматический стресс и все такое. А кого-то отправляют работать, — продолжает он после паузы. — Только не агентами.

— А кем?

Щёлк.

— Расходным материалом, — он говорит это так буднично, что мне становится холодно. — Знаешь, как работает настоящая разведывательная операция? Агент — это дорого. Его годами учат, на него тратят деньги, его берегут. А рядом с ним всегда нужен кто-то, кого не жалко. Курьер, который несёт пакет туда, где его могут взять. Девушка, которая первой заходит в номер к опасному человеку, чтобы проверить, не ждёт ли там охрана. Приманка, за которой пойдёт слежка, пока настоящий агент уходит в другую сторону.

Огонёк гаснет.

— И они соглашаются, потому что им некуда деваться. Их ловят вместо агентов. Их сажают вместо агентов. Иногда их убивают вместо агентов. А в отчёте пишут: «Потери в пределах допустимого».

Я лежу и не дышу.

Девушка, которая первой заходит в номер к опасному человеку.

Номер семьсот семнадцать.

— А остальные?

Даниэль молчит, а огонёк зажигалки больше не вспыхивает.

Я слышу, как храпит Лика. Как за бойницей море бьётся о скалы: тяжело, с оттяжкой, будто кто-то огромный ворочается во сне.

— Слушай, — говорит Даниэль наконец. И голос у него вдруг другой, без привычной насмешки. — Ты вообще понимаешь, куда попала?

— В академию.

— В академию, — повторяет он и коротко, невесело хмыкает. — Это не институт, Лиса. Это цех. Здесь делают агентов. Для разведки. Для людей, у которых такие деньги и такие тайны, что тебе лучше про них не знать. А в разведке есть одно правило, которое никто не пишет на стенах, потому что его и так все знают.

Его лицо в темноте кажется таким серьезным и сосредоточенным, а я всегда беспокоюсь, когда мои любимые ямочки исчезают.

— Бывших агентов не бывает. Переступил порог этого здания и все. Ты уже внутри. Даже если тебя никуда не отправили, ты знаешь как устроен этот остров. А значит, ты — ходячая утечка. Думаешь, тебя просто посадят на катер и отпустят спустя три года ?

Я лежу и не могу пошевелиться.

И вдруг понимаю.

Это не было похищение. Это была целая вербовка. Самая обычная. Как на уроке Северского: объект загнали в угол, отрезали все выходы, кроме одного, и он сам в него вошёл.

Я уже внутри. С той секунды, как постучала в дверь с номером 717.

Если бы я могла отмотать все назад…на кой черт я соблазнилась какой-то несчастной соткой косарей?

— Год назад у нас в комнате жила девчонка: смешная такая. Пела в душе, жутко фальшиво, все орали, чтобы она заткнулась, а она назло пела громче, — он запинается. — Как только она упала за черту и настало время подводить итоги рейтинга...в общем, утром ее кровать уже была застелена так, словно ее никогда здесь и не было. А ее мать до сих пор получает от неё сообщения. Раз в месяц. С фотками. Что всё хорошо, что учится в Европе, что на Новый год она обязательно приедет…

Холод поднимается у меня от живота к горлу. Медленно. Как вода, которая заливает трюм.

Они это уже делали. Они умеют писать чужими словами.

— Даниэль… А она… где?

Он долго молчит.

— Море здесь глубокое, Лиса, — говорит он наконец, почти шёпотом. — И очень холодное. В такой воде ничего не всплывает.

Я перестаю дышать.

— Ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать, — его лицо на секунду совсем близко в темноте, чужое и взрослое. — Я ничего не знаю. Никто ничего не знает. Здесь так удобнее. — Голос у него срывается, и он сразу прячет это за смешком. — Просто спи, ладно? И сделай так, чтобы к дню подведения итогов, твой номер был выше этой чёртовой черты[A11] . А я, так и быть, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

Я лежу и смотрю в потолок, он кажется бесконечным, в этой непроглядной тьме. Под одеялом трясутся руки. Я сжимаю их коленями, чтобы не стучали о деревянную [A12] раму кровати.

Где-то в Петрозаводске сейчас спит Филипп. Или не спит. И, может быть, однажды ему тоже придёт сообщение. Без заглавных. Без точек.

До самого звона колокола я не закрываю глаз.

***

Спецподготовка каждый день разная. И каждый день я в ней хуже всех.

Вскрытие замков ведёт маленький лысый старик по фамилии Ермолаев. Его зовут Хирург. У него тонкие пальцы пианиста и голос, будто он читает внукам сказку на ночь.

— Замок, деточки, — говорит он, раскладывая на зелёном сукне отмычки, — Он, как женщина, — по залу проходят подавленные смешки. — Он сам хочет, чтобы его открыли. Нужно просто не торопиться.

Лика хрюкает в кулак. Хирург не обижается.

— Одинцова. Сорок секунд на навесной. Время пошло.

Лика вскрывает за тридцать одну. Я — за четыре минуты и одну сломанную отмычку. Хирург вздыхает так, будто я сломала ему сердце, а не этот чертов замок.

С полиграфом мне везёт больше.