— Я её спрошу. Потом, — он нахлобучивает мне на голову ушанку и отступает на шаг, оценивая результат. — Восхитительно. Ты похожа на маленького сердитого полярника, у которого украли ездовых собак.

— А ты? — фыркаю я, поправляя съехавшую на глаза ушанку.

Он застёгивает свою чёрную куртку до подбородка и накидывает капюшон.

— А я похож на того, кто их украл, — с самым серьёзным видом сообщает он.

Я смеюсь. Впервые за день. Звук выходит хриплым, но настоящим.

Он отодвигает засов. Над дверью не горит ни одного индикатора сигнализации. Даниэль явно знает, каким выходом можно пользоваться; мне от этого почему-то не спокойнее.

Холодный ветер проникает в коридор и пробирает до костей. От ледяного воздуха перехватывает дыхание.

Мы выходим на улицу.

Тропа тянется вдоль внешней стены академии, постепенно спускаясь по скалистому склону. Здесь уже нет фонарей, и Даниэль освещает дорогу небольшим фонариком. В его свете проступают неровные каменные ступени, местами покрытые коркой льда. Лестница уходит далеко вниз, теряясь в темноте.

— Кто её построил? — спрашиваю я, осторожно ступая следом и придерживаясь за толстый канат, натянутый вдоль скалы вместо перил.

— Монахи. Несколько веков назад, — Даниэль направляет луч на каменную стену, испещрённую выцарапанными датами и инициалами. — А потом каждый, кому не лень, решил оставить здесь свой след.

Я пытаюсь разглядеть одну из надписей, но Даниэль тут же окликает меня:

— Лиса, под ноги смотри. Не хватало ещё тебя отсюда по частям собирать.

Я смотрю под ноги. Валенки тёти Гали велики мне на три размера и скользят на каждом шагу.

На двадцатой ступени я поскальзываюсь, и Даниэль ловит меня за воротник тулупа, как котёнка за шкирку.

На сороковой поскальзывается он сам. Я хватаю его за капюшон, и мы оба едва не съезжаем вниз на задницах.

— Это не считается, — заявляет он, выпрямляясь и отряхиваясь.

— Ещё как считается, — злорадно сообщаю я. — Один — один.

А потом лестница заканчивается. И я забываю, как дышать. Не от холода. Передо мной пляж.

Он чёрный. Совсем чёрный, словно кто-то рассыпал вдоль берега тонны молотого угля. Мелкий влажный песок поблёскивает в темноте, а там, где отступают волны, его поверхность становится гладкой, почти зеркальной. На ней отражаются очертания скал и редкие звёзды. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Кажется, будто передо мной не обычный пляж, а кусочек совершенно другого мира..

Справа и слева из песка поднимаются скалы. Высокие, острые, тёмные. Они стоят в воде, как обломки огромной стены, как зубы какого-то древнего зверя, который лёг умирать у самого моря и окаменел. Вокруг их подножий кипит белая пена.

А море… Море не похоже на воду. Оно тяжёлое, медленное, густое, как ртуть. Волны выползают на чёрный песок с шипением, оставляя за собой тонкую ледяную корку, и уползают обратно.

Но больше всего поражает тишина. Её нарушает лишь мерный шум прибоя. Волны накатывают на берег, с тихим шелестом перебирают мелкую гальку и вновь отступают в темноту. Ни человеческих голосов, ни привычного гула академии. Только бескрайнее море и его размеренное, почти убаюкивающее дыхание.

— Что это за место? — тихо спрашиваю я. Сама не знаю, почему шёпотом.

— Это Нордхольме, — так же тихо отвечает Даниэль. — Если тебе это о чём-то говорит.

— Ни о чём, — признаюсь я.

И вдруг понимаю, что за целый месяц ни разу не спросила, как называется место, где нас держат. Я знаю, сколько ступеней от причала до ворот, сколько кругов вдоль стены и сколько строчек до красной черты. А имени острова не знаю. Будто, пока его не назовёшь, он не совсем настоящий.

— И мало кому скажет, — Даниэль проводит носком ботинка по влажному чёрному песку. — На картах Нордхольм обозначен как необитаемый остров. Официально здесь находится законсервированный военный объект, оставшийся ещё с советских времён. Прилегающая акватория закрыта для гражданского судоходства, а береговая охрана регулярно патрулирует район. Рыбаков и туристические катера разворачивают задолго до того, как они успевают приблизиться к берегу.

Он кивает наверх, туда, где над скалами светятся окна академии.

— Когда-то здесь стоял монастырь. Несколько веков монахи жили практически в полной изоляции, доставляли строительный камень с материка, возводили здания и вырубали лестницы прямо в скалах. Твоя келья, кстати, сохранилась с тех времён. — На его щеке на мгновение появляется ямочка. — После революции монастырь закрыли, а позднее, уже при Советском Союзе, комплекс передали под нужды разведки. Здесь организовали засекреченную школу, где готовили сотрудников для работы за границей под чужими именами.

— Разведчиков, — догадываюсь я, и по спине пробегает холодок.