— Разведчиков, — подтверждает он. — Мой дед здесь преподавал. Кадровый офицер внешней разведки. Готовил нелегалов для работы за границей. Говорят, среди его выпускников были люди, которые впоследствии возглавляли советские резидентуры в Европе.

— А потом? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

— А потом Союз развалился, и объект ликвидировали. На бумаге. Из открытых документов исчезло его прежнее назначение, а здания через цепочку вполне законных сделок перешли в образовательную структуру нашей семьи. — Даниэль усмехается. — Всё чисто, Лиса, можешь не напрягать свой будущий юрфак. Ни одной подделанной подписи.

— Кроме моей, — мрачно напоминаю я.

Я задираю голову и разглядываю башни, тёмные стрельчатые окна, шпили колоколен, почти невидимых на фоне неба.

— А для всех остальных? — тихо спрашиваю я. — Для мамы Лики, для моего брата? Где мы, по их версии?

— Для родственников мы учимся на закрытом факультете с повышенными требованиями к безопасности. Трёхлетний контракт, проживание на территории учебного комплекса, никаких личных телефонов и свободных поездок домой. Связь с внешним миром только через администрацию.

— А северное крыло? — шепчу я.

Даниэль игнорирует этот вопрос, устремив взор вдаль.

— Значит, отсюда правда никак не выбраться? — я стараюсь, чтобы голос звучал буднично.

— Катер Фонда. И вертолёт, на дальнем плато есть площадка, — Даниэль загибает пальцы в перчатке. — Для руководства, для срочной эвакуации и для важных гостей.

— А ты? — я поворачиваюсь к нему. — Ты можешь уехать?

Он долго смотрит на море, прежде чем ответить.

— Северские приезжают и уезжают, когда хотят, — говорит он наконец. — Я могу. Ты нет.

Это звучит не жестоко. Просто как факт. И от этого почему-то только хуже. Даниэль, кажется, тоже это чувствует. Он встряхивается и толкает меня плечом.

— Не кисни, Лиса. Я тебе с материка что хочешь привезу.

— Северские, — повторяю я. — Ты сказал «Северские». Вы с Николасом правда братья?

— Правда, — он хмыкает. — По документам.

— А не по документам?

Он поддевает носком ботинка камешек и пинает его в воду. Плюх. Круги быстро тонут в волне.

— Отец у нас один, матери разные, — объясняет Даниэль. — Мать Николаса была его законной женой. А моя работала переводчицей в отцовском офисе в Петербурге. Красивая, умная, знала четыре языка. Только вот влюбилась не в того человека. До последнего верила, что он на ней женится.

— А он?

— А он и не собирался разводиться. — Даниэль пожимает плечами. — Мне было четырнадцать, когда мама заболела. Незадолго до смерти она позвонила отцу. А через неделю за мной приехали его люди. Так я и оказался в семье Северских. До этого мы с отцом даже не были знакомы.

Я смотрю на него. Он улыбается морю, но ямочки нет, а это значит, что его улыбка сейчас ненастоящая.

— Мне жаль.

— Не надо, — Дани легко отмахивается. — Мне повезло. Многих бастардов вообще не забирают. А меня забрали, отмыли, научили держать вилку правильно и выдали фамилию. Правда, не сразу. Фамилию я получил в двадцать три. Отец сказал, что её нужно заслужить.

У меня внутри что-то холодеет. Отец у них, видимо, изверг.

— А Николас?

— А Николас? — Даниэль щурится, глядя на горизонт. — Ему было двадцать, когда я появился. Наследник семьи, лучший на курсе, гордость отца. Незадолго до этого он вышел из больницы. Несколько месяцев там провёл. — Даниэль ненадолго замолкает, словно решая, стоит ли продолжать. — В общем, для семейных сюрпризов момент был не самый подходящий. А тут я. В дешёвых кроссовках, с питерским акцентом и совершенно чужой для него человек. Знаешь, он ни разу мне не нагрубил. Не устраивал сцен, не пытался избавиться. Он просто меня игнорировал.

— Почему он лежал в больнице? — интересуюсь я, но по взгляду Даниэля понимаю, что эту тайну он сейчас раскрывать не собирается. — Вы вообще разговариваете?

— Конечно, — он улыбается шире. — «Северский, вы опоздали». «Северский, минус три балла». Очень тёплые семейные беседы. Как-нибудь пригласим тебя на ужин.

Я фыркаю, он тоже, но его смех быстро обрывается.

— Знаешь, что самое обидное? — Он понижает голос. — Иногда мне кажется, что для отца Николас так и остался единственным сыном. А я просто напоминание о том, что он когда-то изменил жене.

Он замолкает. Ветер треплет его волосы, бросает на лоб.

Сейчас передо мной совсем другой Даниэль. Впервые я вижу в нём не уверенного в себе парня, которому всё даётся легко, а того четырнадцатилетнего мальчишку, который однажды остался без матери и оказался среди совершенно чужих людей.

— Поэтому ты всё время шутишь? — спрашиваю я.

Даниэль поворачивается ко мне и удивлённо приподнимает брови.

— Наблюдатель, — говорит он медленно. — Северский тебе не зря шестёрку поставил.

— Дани, я серьёзно.

Он ненадолго замолкает, потом усмехается. На щеке снова появляется знакомая ямочка.

— Наверное. Так проще, понимаешь? Пока шутишь, никто особо не лезет с вопросами. Все привыкли, что у меня вечно хорошее настроение.