Тестирование проходит в тесной комнате без окон. Я сажусь в кресло, и меня облепляют специальными датчиками. Женщина-инструктор с обезличенными чертам лица и взглядом без выражения задаёт вопросы ровным голосом, будто зачитывает накладную.

— Вас зовут Вероника?

— Да.

— Вы из Вологды?

— Да.

— Вы когда-нибудь убивали человека?

— Нет.

Самописец ползёт ровной линией. Ни одного скачка.

Женщина поднимает на меня глаза поверх очков. Впервые за весь тест в них мелькает что-то живое.

— Неплохо врете, Ланская. Совсем неплохо. Плюс четыре.

Я выхожу в коридор и прислоняюсь спиной к холодной стене. Сердце колотится так, что болит под рёбрами.

Плюс четыре.

Это немного. Это одна строчка. Может быть, две.

Но это строчки между мной и катером в четыре утра.

Мне нельзя падать. Ни на строку.

Я больше не могу просто злиться на это место, ненавидеть его и ждать, что кто-нибудь придёт меня спасти. Никто не придёт. Филипп думает, что я сплю у Даши. Телефон на дне. Дверь с номером семьсот семнадцать давно закрылась у меня за спиной.

Значит, я буду драться.

За каждый балл. За каждую строчку. Зубами, ногтями, враньём, если придётся. Я выучу французский язык за месяц, если понадобится, да и китайский в придачу. Научусь вскрывать замки быстрее Лики. Подтянусь пять раз, даже если для этого придётся висеть на турнике до кровавых мозолей.

На уроке стрельбы меня ожидало то, чего я никак не могла предсказать.

Стрельбу ведёт Гордеев.

Коренастый и седой мужчина, со скрипучим голосом — таким, словно он наждачной бумагой полощет горло. Он ходит вдоль линии огня, заложив руки за спину, и останавливается у каждого ровно на два выстрела. Больше ему не нужно.

— Мягче колени, Дамир. Ты не на параде.

— Раевская, хорошо. Сделай то же самое ещё сто раз, тогда будет отлично.

У меня он не останавливается совсем. Только вздыхает, проходя мимо. Тяжело. Как вздыхают над разбитой машиной.

Тир находится в подвале под колокольней и представляет собой помещение с низкими кирпичными сводами, лампами в проволочных клетках, мишенями у дальней стены. Здесь пахнет порохом, сыростью и ружейным маслом. После каждого выстрела эхо долго бьётся о кирпич и не может вылететь наружу.

Я надеваю наушники. Мир становится ватным, глухим. В этой тишине я слышу только собственное дыхание и стук сердца.

Поднимаю пистолет: он тяжёлый, холодный и ощущается чем-то запредельно опасным, горячащим вены. У меня прицел пляшет, а мишень двоится…

Выстрел.

Отдача бьёт в ладони, в локти, в плечи. Пуля уходит в кирпич над мишенью, и сверху сыплется красная крошка.

Еще один выстрел и опять мимо.

Рядом Злата кладёт десятку за десяткой и даже не моргает. Я чувствую её взгляд краем глаза. Довольный.

Еще один выстрел снова получается мимо цели. Я неисправима, черт возьми.

Я опускаю руки. Пальцы дрожат так, что пистолет прыгает в ладони.

И тут что-то меняется.

Не звук: в наушниках звуков нет. Меняется воздух. По линии огня проходит волна. Кто-то выпрямляется. Кто-то перестаёт стрелять. Злата нервно и нарциссично поправляет волосы.

Я оборачиваюсь.

Он стоит у входа, у самой кирпичной арки. Синий пиджак оттеняет его глубокие и гипнотизирующие глаза, руки мужчины спрятаны в карманах брюк. Гордеев подходит к нему и что-то говорит, кивая на линию. Николас слушает, не отводя взгляда.

От меня.

Конечно. Конечно, именно сейчас.

Я отворачиваюсь к мишени, поднимаю пистолет и стреляю, пытаясь выместить на тупой мишени всю свою злость.

Мимо. Это еще хуже, чем было.

Шаги я не слышу. Я их чувствую. Спиной, затылком, кожей между лопатками.

Он останавливается у меня за спиной.

Чужая рука сдвигает мой наушник с одного уха.

— Опустите оружие, Ланская, — раздается негромкий голос прямо у виска и я опускаю пистолет.

— Покажите стойку.

Я демонстрирую, стиснув зубы и ставлю ноги и руки так, как учил Гордеев.

Николас оглядывает меня пристальным взором, словно я — главный экспонат в этом музее оружия.

— Ты стоишь зажато, словно ждешь, что тебя ударят, — вкрадчиво произносит он. — Ты держишь оборону, а не пистолет, Ланская. Поэтому, он тебя не слушается.

Носок его ботинка касается внутренней стороны моей стопы. Мягко, но настойчиво сдвигает её в сторону. Шире.

— Ноги на ширине плеч. Вес вперёд.

Его ладони ложатся мне на бёдра и я слегка вздрагиваю, ощущая мощный приток крови к ним.

В груди пылает, я перестаю дышать, ощущая его руки.

Он разворачивает меня чуть левее. Совсем немного. Уверенно, спокойно, словно между нами нет никаких телесных границ. Но ладони остаются на месте на секунду дольше, чем нужно. Я чувствую каждый палец. Сквозь плотную ткань формы. Я ненавижу себя за одно простое чувство: на мгновение, мне кажется, что я хочу ощущать его сильные пальцы на своей коже, а не через плотную одежду.