Впервые с тех пор, как я его встретила, ямочка на его щеке не появляется. Он смотрит на меня долго, и в тёплых глазах что-то медленно гаснет.

— Лиса, — говорит он очень тихо. — У Николаса никогда не было собаки.

Даниэль говорит это и уходит чуть вперед по коридору, не оборачиваясь. Щёлк. Щёлк. Его зажигалка отбивает шаги.

Я догоняю его у лестницы. Хватаю за рукав.

— Откуда ты знаешь?

Он останавливается. Разглядывает мою руку на своём локте, потом переводит взор мне в глаза. Я впервые не замечаю ямочек от его улыбки.

— Потому что я вырос с ним в одном доме, Лиса.

Секунда. Две. До меня доходит медленно, как холодная вода через ботинок.

— Ты…

— Я тоже Северский, — он аккуратно снимает мои пальцы со своего рукава. — Даниэль Андреевич, если официально. Только не надо так на меня смотреть. Я же предупреждал: здесь никому нельзя доверять.

— Ты сказал «включая меня».

— Вот видишь, — улыбка возвращается, но глаза остаются серьёзными. — Я единственный, кто тебя ни разу не обманул.

Он спускается по лестнице. А я стою наверху и пытаюсь вспомнить, что ещё рассказала Николасу про дом, кроме кота.

Кажется, ничего.

Тогда зачем ему кот?

Глава 10

Алиса

БОМ.

Я уже не падаю с кровати. Просто сажусь рывком, как выбившаяся из матраса пружина. Пару секунд не понимаю, где я. Сердце колотится в горле. А вдобавок еще: темно, холодно, за окнами завывает ветер.

Замечаю над головой латунную табличку «17» и вспоминаю, где я, черт подери. Все там же…

Третья неделя.

В академии время идёт иначе. Не днями, а колоколами, тренировками и лекциями[A1] . Первый удар в пять тридцать [A2] вырывает тебя из сна так, будто тебя окатили ледяной водой. Последний, в десять вечера, захлопывает день, как крышку.

На соседней кровати Лика стонет в подушку что-то матерное. Из-под горы одеял высовывается рыжая растрёпанная голова, а затем я замечаю ее веснушчатое лицо с отпечатком наволочки на щеке.

— Ненавижу этот колокол, — хрипит она. — Однажды я залезу на колокольню и отпилю ему язык. Слушай, только никому.

— Ты говоришь это каждое утро.

— И каждое утро это правда.

Кровать Тимура пустая: опять ночевал в общей гостиной, вырубившись за ноутбуком. Постель Даниэля аккуратно заправлена, на тумбочке лежит книга с загнутым уголком страницы.[A3] Он всегда встаёт до колокола. За три недели я так и не поняла, когда он спит.

Мы с Ликой одеваемся в темноте, натыкаясь друг на друга локтями. Холод такой, что пальцы едва застегивают термобелье[A4] .

— Сколько там? — сипит Лика, пытаясь попасть ногой в штанину.

Я смотрю на термометр за бойницей.

— Минус восемь.

— Отлично. Значит, Кабан скажет, что сегодня жарко, и погонит нас без курток.

— Он вчера сказал, что мороз закаляет характер.

— Мороз закаляет только Кабана. У него вместо кожи брезент, — она наконец побеждает штанину и плюхается на кровать. [A5] — Слушай, только никому. Говорят, он служил в спецназе, и однажды его забыли на точке в тундре. Он три недели выходил к своим пешком. Без еды. С тех пор считает, что минус восемь — это почти курорт.

— Кто говорит?

— Все, — она машет рукой. — Ну, Дамир говорит. А Дамиру сказал кто-то со второго курса.

— То есть никто.

— То есть надёжный источник.

Я хмыкаю и ищу второй носок. Нахожу у неё на тумбочке. Молча забираю. Лика делает вид, что не заметила.

— Что у нас вторым? — спрашиваю я.

— Северский.

У меня внутри что-то коротко дёргается. Я застёгиваю куртку, слишком сосредоточенно, будто от этого зависит моя жизнь.

Лика это замечает. Конечно, замечает.

— О-о-о, — тянет она.

— Что «о-о-о»?

— Ничего. Просто у тебя на лице все написано каждый раз, когда кто-то говорит «Северский», — она натягивает шапку до бровей. — Расслабься. Он на всех так действует. Злата вон второй год на нём сохнет, а он её даже по имени не зовёт. Только «Раевская». Как в военкомате.

— Мне он не нравится.

— Конечно, нет, — Лика кивает с самым серьёзным лицом. — Мне тоже не нравится шоколад. Особенно когда у меня обострение аллергии и мне его нельзя.

Я швыряю в неё подушкой. Она ловит её и прижимает к себе, хохоча так громко, что за стеной кто-то стучит.

— Тише ты, — шиплю я, но сама уже смеюсь.

— Ладно, ладно, — она утирает глаза. — Пошли, а то опоздаем, и Кабан заставит нас ещё и канат лизать.

Я смеюсь и отбираю носок. Лика показывает мне язык. В полутьме у неё такие яркие волосы, что кажется, в комнате горит маленький костёр.

Я не знаю, когда это случилось. В первый вечер она была для меня горой одеял. Потом рыжей девчонкой, которая, как выяснилось, храпит не тише Тимура. А теперь она единственный человек на острове, рядом с которым я могу смеяться и полностью расслабиться.

***