— С дома и детства объекта, — Николас чуть наклоняет голову. — Каждый наблюдатель вырос в каком-то доме и с детства за кем-то следил. За отцом, когда тот приходит злой. За матерью, когда она врёт, что всё хорошо. Кто-то научился читать людей, потому что это было интересно. А кто-то — потому что иначе было нельзя выжить.

Я молчу. Он попал так точно, что у меня сводит желудок.

— У меня была собака, — вдруг говорит он. Негромко, глядя куда-то мимо меня, на пыль в луче света. И черт возьми, я впервые вижу его тким живым, душевным и человечным. Кто бы мог подумать, что именно собака сделает из робота — человека. — Мне было восемь, — продолжает негромко Север.— Хаски. Её звали Зима.

Пауза. Он проводит большим пальцем по краю кафедры, медленно, будто стирает невидимую пыль.

— Отец привёз её щенком из командировки. Белая, с серой спиной. Один глаз голубой, второй карий. Я сказал, что так не бывает. Отец сказал: «Бывает. Поэтому её и взяли. Она особенная и подходит тебе, Николас».

Уголок его рта едва заметно дёргается.

— Она спала у меня в ногах. Каждую ночь я прогонял её на коврик, а утром просыпался, и она лежала у меня на ногах, тяжёлая, как мешок с песком. И будто всегда пахла снегом. Даже летом. Я научился понимать её раньше, чем людей. Когда она виляла хвостом и прыгала у двери, значит, пришла мама. Когда ложилась у порога и смотрела в окно, значит, шёл снег. А когда поджимала хвост и забивалась под мою кровать…

Он поднимает глаза на меня.

— …значит, отец дома.

В аудитории так тихо, что я слышу, как где-то в коридоре капает вода.

— Она понимала, что шуметь нельзя. В восемь лет, а я уже знал: если собака молчит, значит, в доме что-то не так.

Я даже забыла, как дышать, находясь в шоке от его откровений.

Северский. Человек, который полчаса назад раздевал Раевскую взглядом при свидетелях. Ублюдок, утопивший мой телефон. Он стоит и душевно рассказывает мне про собаку из детства.

— А что с ней стало? — спрашиваю я раньше, чем успеваю подумать.

— Отец сказал, что я к ней слишком привязался, — он пожимает плечами. — Птицам нельзя привязываться. Он ее усыпил.

Он не продолжает. И не нужно. Внутри у меня что-то болезненно сжимается и обрывается.На мгновение, мне даже хочется его обнять. Потому что я вижу в нем маленького мальчика: восьмилетнего, в пижаме с принтом любимых супергероев. Он лежит под кроватью на холодном полу, прижавшись щекой к белой собачьей шерсти, и боится дышать. Слушает тяжёлые шаги в коридоре. Считает их. Ждёт, когда они затихнут.

— Мне жаль, — говорю я.

— Это было давно. — Он переводит взгляд на меня. — А у вас?

— Что?

— Кто-нибудь был? Кроме брата. Домашние животные?

И я вдруг улыбаюсь против воли, вспоминая своего пушистого друга детства. Потому что в голове всплывает рыжая наглая морда, усы в масле и жестяная банка на полу кухни.

— Кот, — тихо открываюсь я. — Его звали Шпрот.

Бровь Северского медленно ползёт вверх.

— Рыжий Шпрот?

— Мне было шесть. Он залез на стол и стащил банку шпрот, которую бабушка открыла к Новому году. Засунул туда голову и застрял. Брат полночи выпутывал его из жестянки, а кот орал так, что соседи вызвали участкового. — я фыркаю. — Бабушка хотела назвать его Барсиком или Рыжиком. Но после такого какой он Барсик. Он Шпрот-обормот.

Я тихо смеюсь, а Николас вдруг улыбается в ответ — едва, уголками губ, но это уже не ледяная полуулыбка, к которой я уже начала привыкать. Это что-то другое. Живое. Тёплое. От неё у меня по-дурацки сбивается дыхание.

— Шпрот, — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Хорошее имя.

— Лучшее для него, — киваю я.

Секунду мы просто смотрим друг на друга через пустую аудиторию. Пылинки кружат между нами в луче лампы. Тикают часы.

Потом он выпрямляется и отходит от кафедры. И тепло уходит из его лица так же быстро, как появилось. Будто кто-то задёрнул штору.

— Свободны, Ланская, — отдает приказ ровно. — И допейте воду. У вас губы пересохли.

Я машинально облизываю губы. И тут же злюсь на себя за это.

Хватаю стакан, допиваю залпом, ставлю на кафедру с таким стуком, что звенит стекло. Разворачиваюсь и иду к двери.

Уже на пороге оглядываюсь.

Он стоит у доски спиной ко мне и стирает «ПРАКТИЧЕСКОЕ ЗАДАНИЕ 1». Все выглядит так, словно между нами не было последнего разговора.

Будто он только что не рассказывал мне про серую лайку по имени Зима.

Странно. Он ведь ни разу за весь разговор не спросил ничего важного. Зачем он вообще был ему нужен? Не похоже, что я была на допросе, как Раевская. Или…

В коридоре темно и прохладно после душной аудитории. Я делаю три шага и едва не врезаюсь в Даниэля.

Он подпирает плечом стену у самой двери.

— Что он от тебя хотел? — интересуется он тихо.

— Ничего. Дал мне стакан воды, — я пожимаю плечами. — Рассказал про свою собаку. Спросил, были ли у меня животные.

— И?

— И ничего. Я рассказала про своего кота.

Даниэль не улыбается.