Северский стоит у преподавательского стола и берёт графин с него. Тяжёлый, гранёный, с толстым дном: такие ставят в кабинетах директоров и на трибунах. Вода льётся в стакан тонкой прозрачной струёй, и этот звук в тишине кажется оглушительным. Он наливает медленно. Не торопясь. Будто это не вода, а вино, а у нас впереди целый вечер, и он собирается потратить его весь.

Наконец, он преодолевает расстояние между нами и протягивает стакан с водой мне, пока я смотрю на него, как на возможное атомное оружие. С чего вдруг, такая забота?

Стакан поблёскивает в его руке.

Это ловушка. Здесь всё — ловушка.

Горло у меня пересохло так, что больно глотать.

— Помогает от аллергии, — вкрадчиво выдыхает он. — Выпейте.

Я смотрю на стакан. Потом на него.

— Там что-то есть?

— Вода.

— В прошлый раз мне тоже сказали, что это просто укол. А проснулась я в минивэне с бантиком из стяжки на руках.

— Никто не говорил, что это просто укол, — он даже не моргает. — Вам вообще ничего не говорили. Вы спали.

— О, это сильно меняет дело. Спасибо, успокоили.

— Пейте, Ланская.

— А если там сыворотка правды?

— Тогда вы бы уже рассказывали мне, почему чихнули именно на Раевскую.

— У меня аллергия.

— На ваниль?

— На людей, которые пахнут как кондитерская и толкаются плечом.

Уголок его рта дёргается. Едва-едва. Он подносит стакан к губам, делает глоток, не отводя от меня глаз, и ставит его на край кафедры передо мной.

— Если я сейчас упаду, — произносит он, — разрешаю позвать Зинаиду Павловну.

— Если вы упадёте, я сначала станцую от радости. И потом, быть может, позову на помощь, — смело выдавливаю я, замечая, как он иронично поднимает бровь, явно не ожидая от меня такой дерзости.

— Вот видите, — он чуть наклоняет голову. — Мы уже договариваемся о будущем.

Я беру стакан. Стекло тёплое там, где лежали его пальцы. И на краю влажный след от его губ. Я пью и смотрю на него поверх стакана.

Ошибка.

Светлые глаза совсем близко. Иссиня-серые, глубокие, с тёмным ободком вокруг радужки, которого я не замечала раньше. В них отражается лампа, напоминающая огонь…и я.

Мой взгляд сам скользит ниже по его мощному телу и падает на его руки.

Этими пальцами он полчаса назад касался запястья Раевской. Медленно. Вёл вверх по рукаву, по плечу. Остановился под ухом, там, где бьётся жилка.

Я вспоминаю это, и тело вспоминает все еще раньше меня.

Жар поднимается откуда-то из живота, тяжёлый и тягучий, как мёд, разливается по груди, доходит до горла. Вода в стакане вдруг кажется тёплой. Я сглатываю и не чувствую вкуса. Пальцы на стекле становятся влажными.

Под ухом, там, где он не трогал меня ни разу, кожа начинает пульсировать. Будто помнит то, чего не было.

Не смотри на его руки. Не смей.

Смотрю.

Мысли становятся медленными и вязкими. Я пытаюсь вспомнить, что хотела сказать, и не могу. Слова расползаются в голове и остаются невысказанными. Звуки доносятся до меня издалека: часы над дверью тикают глухо, будто из-под воды. Пол под ботинками становится мягким, ненадёжным, и мне приходится опереться бедром о край кафедры, чтобы не качнуться.

Это как тогда, в изоляторе, после укола: тяжёлая голова, ватные руки, мир, который плывёт и не может остановиться.

Только сейчас меня никто не колол.

Он просто стоит. В метре от меня. Смотрит.

И этого достаточно.

Возбуждение заразно. Объект, который смотрит, реагирует так же, как объект, которого трогают.

Я ставлю стакан на кафедру так резко, что вода плещет через край.

— Убедились, что это просто вода?

— Не уверена, — вырывается у меня. — Голова кружится.

— Потому что вы на меня злитесь, — констатирует факт Север.

— С чего вы взяли?

— Вы так держали стакан, будто хотели разбить его об мою голову.

Я опускаю взгляд. Пальцы и правда побелели на гранях. Я разжимаю их и ставлю стакан на край кафедры.

— Вы сняли с меня два балла за шутку, — говорю я. — Я и так последняя.

— Вы последняя не из-за шуток, — Он опирается бедром о кафедру и складывает руки на груди. — Вы последняя, потому что все время тратите силы на то, чтобы ненавидеть это место. Это отнимает много энергии. На учёбу её уже не хватает.

— А что, есть варианты? Полюбить? Когда меня привезли сюда насильно?! — едва ли не задыхаюсь от возмущения.

— Понять.

Он смотрит на меня, и в его взгляде впервые нет ни насмешки, ни холода. Только внимание. Ровное, тихое, тёплое. От этого тепла становится не по себе сильнее, чем от льда.

— Домашнее задание, — продолжает он. — Вы знаете, кого будете наблюдать?

— Пока нет. Здесь все какие-то… ненастоящие.

— Знаете, с чего начинается хороший наблюдатель?

— С досье?