Эхо, как назло, подхватывает звук и услужливо разносит под высокими сводами. Спасибо, акустика. Очень вовремя.

— Будьте здоровы, Ланская, — произносит Северский. В голосе ни насмешки, ни сочувствия.

— Спасибо, — шмыгаю носом. — Кажется, у меня аллергия.

Я опускаю взгляд на собственные записи. Строчки немного плывут: рука до сих пор подрагивает после чихания.

Сто два.

Сто шестнадцать.

Надо будет потом уточнить у Златы, считается ли это нормальным пульсом для человека, которому просто погладили бедро и подышали в ухо. А то, может, девушку срочно госпитализировать нужно.

Хотя, вспомнить только, как сегодня, я падала с перекладины, засматриваясь на Севера. Мне и самой к врачу бы пойти, и желательно, к мозгоправу. Нельзя засматриваться на столь заносчивого и напыщенного павлина. Факт.

— Ланская.

— Да, Николас Андреевич? — отзываюсь я, не поворачиваясь к нему лицом и взором. Вежливо, отстранённо, как положено примерной студентке.

— Повернитесь.

Одно слово. Ровное, без нажима. Но от него у меня каменеет спина.

Я поворачиваюсь. Медленно, прижимая папку к груди.

Он по-прежнему стоит у преподавательской парты. Напоминает живую статую, выкованную из гранита: такой прямой, плечи расправлены, как у солдата. В выражении лица нечитается ничего, что напоминало бы о том, что еще пару минут назад его руки недвусмысленно касались Раевской. Сейчас он не человек, который устраивал демонстрацию. Он инструктор, который принимает отчёт.

— Наблюдатель докладывает лицом к аудитории, — наставляет Север. — Не к доске и не в пол. Вы не школьница у доски, Ланская. Вы сотрудник, который отчитывается о проведённой операции. От вашего доклада зависит, будет ли объект завербован или его отпустят. Иногда — будет ли жив оперативник.

Около сорока пар глаз смотрят на меня. В этой жуткой и давящей тишине слышно, как гудит лампа под потолком.

— Протокол, — продолжает он. — По форме. Время начала, базовая линия объекта, зафиксированные изменения, точка перелома. Коротко, по существу, без оценок. Что вы наблюдали?

Я открываю папку. Пальцы чуть дрожат, и строчки, написанные моим рваным почерком, прыгают перед глазами.

Базовая линия. Что, чёрт возьми, такое базовая линия?

Я вспоминаю его голос в начале урока: «как объект дышит, моргает, держит руки, пока ему спокойно».

Ладно.

Я поднимаю глаза. Не на него. На аудиторию. Как он сказал.

Вопрос короткий и простой на первый взгляд. Но я уже начинаю понимать: у него простых вопросов не бывает.

Я оборачиваюсь, прижимая папку к груди, как щит. Хотя от Северского не спасёт и щит.

Он стоит у преподавательского стола, засунув одну руку в карман брюк. Второй медленно проворачивает серебряный перстень на мизинце. Лицо совершенно невозмутимое, будто несколько секунд назад он не устраивал здесь публичную демонстрацию соблазнения. Ни тени смущения, ни капли неловкости. Человек, который точно знает, что делает, и ни о чём не жалеет.

— Повышение пульса, учащённое дыхание, расширенные зрачки, изменение тембра голоса, — перечисляю я, заглядывая в папку. Читаю быстро и ровно, как диктор новостей. Если не думать о смысле, то почти получается.

— Дальше, — коротко бросает он, не меняя выражения лица.

Я послушно опускаю взгляд в папку и вожу пальцем по строчкам, чтобы не сбиться.

— Объект утратил способность критически оценивать ситуацию и выдал информацию, — зачитываю я, стараясь, чтобы голос звучал так же сухо и профессионально, как у него.

— Причина? — Он задаёт вопрос сразу же, без паузы, и в этой скорости слышно, что ответ он уже знает и просто проверяет, дойду ли я до него сама.

Я поднимаю глаза на Раевскую.

Она уже устроилась на скамье и смотрит на меня с плохо скрываемым превосходством. Уголок её пухлых губ приподнимается, а тонкие пальцы лениво поправляют воротник рубашки. Жест такой отрепетированный, что его можно вносить в учебник как пример демонстративного поведения.

— Причина? — повторяет Северский. Теперь в голосе слышится лёгкое нетерпение. Он ждёт, и ждать он не любит.

— Причина установлена, — говорю я тем же сухим тоном, каким читала протокол. — Объект испытывает сильную эмоциональную привязанность к читальному залу.

Пауза. Я делаю вид, что сверяюсь с записями, едва справляясь с желанием нервно рассмеяться на всю аудиторию.

— Наблюдатель делает вывод: библиотека в академии, видимо, очень привлекательная, — яподнимаю голову и смотрю прямо на Северского. — Надо будет как-нибудь тоже сходить. Посмотреть, что там такого особенного.

На заднем ряду кто-то хихкает. Громче, чем в прошлый раз.

Северский медленно склоняет голову набок. Так хищник рассматривает добычу, которая неожиданно заговорила.

— Поясните, — произносит он негромко, почти мягко, и от этой мягкости становится только неуютнее. Он не двигается с места, не меняет позы, лишь не сводит с меня внимательного взгляда.