План простой. Сестра Ланского у меня. Сестра, ради которой он сел, ради которой молчал одиннадцать лет. Я сделаю из неё то, от чего он сбежал. Лучшую птицу курса. Мою. И однажды он увидит её и поймёт, что значит смотреть, как у тебя забирают самое родное. Он убил мою сестру физически…я выпотрошу Пташку морально, уничтожу. Я выпью ее душу до дна, так жадно, что она останется мертвой в живом теле.

Правда, мой план не предусматривал, что у меня будет сбиваться дыхание от жилки на её шее.

Сто десять. У неё сто десять.

У тебя сейчас не меньше.

— Что происходит в мозге объекта? — рассуждаю вслух я. Голос у меня не дрожит никогда. — Возбуждение сужает внимание. Оно концентрируется на источнике. Всё остальное — опасность, логика, последствия, уходит на второй план. Такой человек хуже оценивает риск. Быстрее говорит «да». Подписывает, не читая.

Последнюю фразу я говорю, глядя на Ланскую. Она понимает, о какой подписи речь. Я вижу, как вспыхивают её глаза. Чистая ярость, без примесей.

Прекрасно. Ярость держит её на ногах лучше любого стыда.

Наклоняюсь к уху Раевской.

— Твой личный код от спецхрана в библиотеке, Раевская.

Спецхран. Так это называлось ещё при Союзе, когда здесь готовили разведчиков для КГБ. Специальное хранение. Фонд в закрытой секции библиотеки, спрятанный за одним из стеллажей.

Там хранится то, чего нет в учебниках, многие настоящие дела и хроники тех лет. Но ученикам до них обычно нет дела.

Зарытую секцию ценят не за это.

Стены там толщиной в метр, комната экранирована ещё с советских времён: ни сигнала, ни прослушки. И это единственное место в академии, где нет камер. Ни одной.

На острове, где за тобой смотрят в душе, в столовой и во сне, спецхран — это роскошь. Настоящая тайная комната, или возможно, комната греха. Час, когда тебя никто не видит. Там говорят то, что нельзя сказать в коридоре. Там прячут то, что нельзя держать под матрасом. Тамвстречаются те, кому запрещено встречаться.

Пускают туда только первую десятку рейтинга. У каждого свой код из четырёх цифр. Код меняется раз в месяц, и тот, кто передал его другому студенту, вылетает из десятки в тот же день. А иногда и за красную черту.

Раевская знает это лучше всех. Она полтора года карабкалась наверх ради этих четырёх цифр. Ради мгновений без камер.

Зачем он ей так сильно нужен? Догадываюсь. Раевская два года смотрит на меня так, будто я десерт в витрине. Но витрина закрыта, а голодать она не привыкла. Час без камер в подвале для неё не библиотека. Для неё это номер в гостинице…

С кем она туда ходит, я не спрашиваю. Список, подозреваю, длинный.

— Семь-четыре-один-девять, — выдыхает она. С придыханием, млеющим тоном, будто загипнотизированная.

Даже не попыталась быть непослушной.

Это мне и не нравится. Ланская бы поборолась. Скоро узнаю.

Я убираю пальцы с её шеи. Выпрямляюсь. Отступаю на шаг, потом ещё на один, и между нами снова холодный воздух аудитории. Отряхиваю пальцы, будто от мела.

Раевская открывает глаза. Ещё секунду смотрит на меня затуманенно, с улыбкой. Потом до неё доходит. Улыбка застывает, как вода на морозе.

— Сорок секунд, — говорю я аудитории, не глядя на неё. — Ни угроз, ни боли. Объект сдал код доступа в закрытый фонд при сорока свидетелях. Минус десять баллов, Раевская. Код сменить до вечера. Доступ в спецхран закрыт на полгода.

По рядам прокатывается шорох. Десять баллов. Для второго номера рейтинга это не наказание, а сокрушительное падение.

Она бледнеет. Красные пятна вспыхивают на ее лице, и распространяются вниз по шее к груди.

— Но вы же сами…

— Я спросил, а вы ответили. На задании вас никто не будет предупреждать, что это урок.Разговор закончен.

Глава 9

Алиса

— Семь, четыре, один, девять, — произносит Раевская, растягивая каждую цифру. Голос у неё низкий, тягучий и слегка сбитый, будто она не диктует код от библиотеки, а шепчет что-то совсем иное.

Я записываю цифры в журнал, с таким остервенением вдавливая ручку в бумагу, что та не выдерживает и прорывается под кончиком стержня. Замираю, глядя на аккуратную дырку посреди страницы. Переписывать ничего не собираюсь. Пусть останется там как памятник моему самообладанию.

Прекрасно.

Просто замечательно.

Замечаю, как Север и Раевская тихо перекидываются еще парой фраз. Она смотрит на него, как на божество, сошедшее с небес, и я ловлю себя на мысли, что я лучше провалюсь на месте, чем буду также растекаться под его взглядом. А он у него иногда, острее любых пыток и допросов.

— Раевская, на место, — негромко приказывает Северский.

В аудитории стоит такая тишина, что его слова долетают до последнего ряда.

Злата неохотно одёргивает юбку и поворачивается. Вишнёвые волосы взлетают тяжёлой волной. Проходя мимо меня, она демонстративно вскидывает подбородок.

Ваниль и перец бьют в нос так густо, что хочется чихнуть. Её духи наверняка стоят как моя годовая стипендия. Или как две.

Я чихаю.

Громко. От души. Совершенно не по-женски.

На всю аудиторию.