Раевская чуть заметно улыбается. Кажется, она только рада побыть ко мне так близко, словно ждала этого момента всю свою жизнь.

— В шестидесятых разведка готовила для этого женщин, которых называли «ласточками». И мужчин, которых называли «воронами». Ни одна не вскрывала сейфов. Ни один не стрелял лучше среднего. Но то, что они приносили, стоило дороже всей резидентуры: шифры, пароли, имена. Например, шифровальщик посольства охраняет шифры двадцать лет. Ласточке хватало двух ночей. На вторую он сам открывал ей сейф. А утром целовал руку и просил прийти снова.

Делаю шаг к Раевской.

— Итак. Тема: возбуждение как инструмент вербовки и допроса. Первое: дистанция, — диктую я аудитории. — У каждого человека есть зона, куда пускают только близких. Около сорока пяти сантиметров. Зайди в неё без разрешения, и тело объекта начинает реагировать раньше, чем мозг решит, нравится ему это или нет.

Сорок пять сантиметров между мной и Раевской.

Пять метров между мной и Ланской.

Поднимаю глаза поверх вишнёвой макушки. Ланская стоит за кафедрой вполоборота. Спина напряжена так, что китель натянулся между лопатками. Тонкая шея над жёстким воротником. Ручка зажата в кулаке, словно нож.

Она встречает мой взгляд.

Секунда. Две. Она держит. Упрямая. Потом первой отводит взгляд, резко утыкается в журнал и выводит «45 см», так сильно нажимая на ручку, что та едва не продавливает бумагу.

Я не улыбаюсь. Но мне хочется.

Знаете, что самое приятное в моей работе? Не результат. Он, как правило, предсказуем. Куда интереснее наблюдать, как человек отчаянно пытается отрицать то, что уже произошло.

— Второе. Голос.

Говорю тише. Ещё тише. Задние ряды подаются вперёд, как трава под ветром. Раевская наклоняется ко мне. Сама, как я и обещал. Прядь соскальзывает ей на щёку, а я вдыхаю аромат ванили и перца. Слишком приторно. Слишком навязчиво. Она явно выбирала духи с расчётом на то, чтобы её присутствие ощущалось даже после ухода.

Ланская пахнет казённым мылом. И апельсином.

Апельсином.

Я знаю почему. Я знаю, кто по утрам чистит их спиралью и кто вчера вечером держал для неё ужин в духовке. Я смотрел запись с камер в столовой. Около десяти вечера. Три раза.

Перстень проворачивается под большим пальцем. Я замечаю это и останавливаю руку.

Не сейчас. Не при сорока свидетелях.

— Третье. Касание.

Кончиками пальцев касаюсь внутренней стороны запястья Раевской. Кожа тонкая, горячая. Пульс бьётся мне в пальцы, торопливо, сбивчиво.

Она вздрагивает. Вся аудитория видит это.

Ланская вздрагивает тоже.

Не так заметно. Никто, кроме меня, не уловил. Плечо дёрнулось на полсантиметра. Пальцы левой руки сами нашли край рукава и тянут его на ладонь. Её любимый жест. Её «я хочу провалиться на месте».

Её тело откликается на мои пальцы на чужом запястье и это очевидно.

Я знал, что так будет. Я рассчитал это ещё вчера, у медпункта, когда она смотрела, как я ухожу, и думала, что я не вижу её в отражении стеклянной двери.

И всё равно мне приятно играть с двумя девчонками. Я получаю извращенное удовольствие, ощущая их воинственную энергетику, направленную друг на друга. И горячую, направленную на меня.

— Нужно начинать прикосновения с нейтральной зоны. Предплечье. Запястье. Затем, переходить к пульсу…, — я считаю его под кожей, прикасаясь к Раевской. — Сто два. Пиши, Ланская.

Она замирает. Я вижу, как сжимается её челюсть.

— Сто два, — говорит она напряжённо.

Мне нравится, как она это произносит. Сквозь зубы. Будто цифра режет ей язык.

— Сядь на парту, — отдаю глухой приказ Раевской. Мне нужен доступ к ее бедрам, и я едва касаюсь ее ноги, заглядывая в зеленые глаза, делающую ее похожей на колдунью.

Она судорожно выдыхает. Веду пальцами вверх по коже Ревской. По рукаву, по плечу — медленно, так, чтобы она успела проследить каждый сантиметр. Останавливаюсь у края юбки, а потом резко перехожу к шее, нащупывая, где бьётся жилка. Все это едва касаясь и глядя в глаза.

Раевская прикрывает глаза. Все мечты красноволосой сбылись сегодня. Она не раз виляла жопой, чтобы соблазнить меня и пригласить к себе в спальню.

— Сто шестнадцать. Вслух, семнадцатая.

— Сто… шестнадцать.

Голос у неё срывается на середине. Она это слышит. Ненавидит себя за это.

Она не может отвести глаз. Она смотрит на меня через всю аудиторию, через вишнёвую макушку, через сорок человек, и у неё розовеет шея. Ровно там, где мои пальцы касаются чужой кожи.

Жилка под её ухом бьётся так, что я вижу её отсюда. К сожалению, зрение у меня не просто идеальное, а фактически, как у коршуна — феноменальное для человека. Многие врачи поражаются.

Я смотрю на эту жилку.

И в груди у меня что-то сдвигается. Тяжело, с глухим треском, как льдина весной.

Это не входило в план.