Форма на ней такая же, как у всех. Но воротник кителя расстёгнут на одну пуговицу больше, чем у других девушек, и нет галстука.

Это от нее пахнет ванилью и перцем и когда она подходит настолько близко, я начинаю задыхаться.

— Где? — я оглядываю пустую скамью. — Я не вижу никого.

— Значит, у тебя проблемы со зрением, — она разглядывает свои ногти, изредка поглядывая на меня во время разговора. Высокомерная стерва, каких поискать. — Хотя нет, забыла, что с ним у тебя все отлично. Ты чуть дыру на нем не выжгла сегодня на тренировке.

Внутри что-то холодеет от ее слов.

— О чем ты?

«Ариэль» улыбается краем губ, и родинка над губой приподнимается.

— Видела, как ты болталась на перекладине, как сопля на ветке, а потом шлёпнулась на задницу и ещё минуту пускала слюни на нашего инструктора, — она накручивает красную прядь волос на свой тонкий и длинный палец. — Так трогательно. Это была картина: дворняжка у мясной лавки, пускающая слюни. Только хвостом не виляла. Хотя, может, просто не видно было.

Смешки раздаются за моей спиной. Кто-то на следующем ряду давится, пряча лицо в рукав.

Мои уши вспыхивают, я же начинаю ненавидеть эту красноволосую бестию.

— Смешно, — будничным тоном отзываюсь я. — Ты так подробно всё описала: сопля, задница, слюни. Минута. Ты что, с секундомером стояла?

Она возводит глаза к потолку.

— Просто чтобы знать, сколько я на него смотрела, — продолжаю я, не повышая голоса, — нужно было смотреть на него ровно столько же. Только у меня есть оправдание: я упала к нему лицом. А у тебя какое?

Очевидно, тупица не сразу находится с ответом, поскольку поджимает губы.

— И да, — я откидываюсь на спинку скамьи. — Дворняжкой меня называть не надо. Я ни у кого ничего не выпрашиваю и ни за кем не бегаю, ни на четырёх лапах, ни на двух, — мой взгляд задерживается на её расстёгнутой пуговице. — А вот когда девушке приходится расстёгивать пуговицы, чтобы её заметили, это уже отчаяние. Как отчаянье собаки, которая ждет, что ей кинут косточку за послушание.

Зелёные кошачьи глаза медленно сужаются и она смотрит на меня еще более внимательным и оценивающим взором.

— Ему, кстати, всё равно на тебя, верно? — добавляю я почти ласково. — Даже распахнутое декольте не помогает привлечь к себе внимание, не так ли?

Уши вспыхивают. Я чувствую, как жар ползёт по шее, и ненавижу себя за это.

Смущение — это рычаг. Нажми в нужное место…

Нет.

Я снова откидываюсь на спинку скамьи, стараясь нервно не ерзать на стуле. И улыбаюсь ей так же, краем губ.

Её улыбка не меняется. Но в зелёных глазах что-то коротко вспыхивает. Злое, острое, как отблеск на лезвии.

Так, мне кажется, мне удалось выстоять и поставить ее на место.

— Злата Раевская, — представляется она, протягивая руку. Но я не отвечаю ей взаимностью. — Мой отец подписывает бюджеты, на которые живут такие города, как дыра, из которой ты вылезла. Официантка, которую привезли в валенках…, — фыркает девушка.

— Ты подозрительно много обо мне знаешь. Слухи здесь разносятся быстро.

— О новеньких — несомненно, — она садится рядом и ваниль с перцем бьёт мне в нос. — Дам тебе бесплатный совет, детка. Здесь каждая вторая на него смотрит. И каждая вторая через месяц оказывается под красной чертой. Знаешь почему? — сузив глаза, она практически угрожает мне.

— Ты им помогаешь?

Она смеётся. Тихо, красиво, грудным смехом.

— Я им не помогаю. Я им сочувствую, — она наклоняется ко мне, и ваниль с перцем бьёт в нос. — Год назад я тоже сидела с краю первого ряда. С трясущимися руками после турника. Знаешь, что он мне тогда сказал, когда я висела на перекладине и не могла подтянуться? «Злись на меня».

Внутри всё проваливается.

Он сказал это тихо. Только мне. Под перекладиной, так, что никто не слышал.

Злата улыбается, и родинка над губой приподнимается.

— У него для каждой новенькой одна и та же фраза, — говорит она почти ласково. — Привыкай, милая. Ты не первая. Ты просто следующая.

В этот момент входная дверь в аудиторию хлопает, Звук прокатывается по амфитеатру, и сорок голосов гаснут разом, будто кто-то повернул рубильник. Даже скамьи перестают скрипеть.

Николас медленно направляется к кафедре: каждый шаг ровный и неторопливый, каблуки глухо стучат по старому дереву, и этот звук, кажется, единственный в аудитории. Тук. Тук. Тук. Словно звук метронома перед взрывом бомбы.

Он уже не в спортивном: тёмно-синий пиджак облегает плечи, те самые, которые полчаса назад раскрывались над перекладиной, как крылья. Тёмные брюки. Волосы ещё влажные после душа, зачёсаны назад, и одна прядь опять упала на лоб. На мизинце поблёскивает серебряная птица.

В руках ничего. Ни папки, ни журнала, ни конспекта. Почему-то это кажется более опасным, чем если бы он принёс плеть.

На секунду, я с Николасом встречаюсь взглядом, и мне на мгновение кажется, что он смотрит на меня по-особенному. Я дура?

Не дыши. Просто не дыши.