— Нет. Но советую приберечь эту злость. Она тебе ещё пригодится.

Я смотрю вниз. Его светлые глаза встречают мой взгляд. Спокойные, холодные, чуть насмешливые.

— У тебя есть причины меня ненавидеть, Пташка. Не забывай о них.

О, поверь, не забуду. Ты, чёрт возьми, оставил меня без телефона, без брата и всей моей прежней жизни.

Злость вспыхивает во мне, как бензин от спички.

Я тянусь вверх с рыком сквозь зубы. Руки горят, плечи вот-вот вырвутся из суставов, и подбородок медленно, сантиметр за сантиметром, поднимается над перекладиной.

Один. Я отжалась всего один раз…

Я снова срываюсь вниз. Ноги не держат, и я бы рухнула на брусчатку, но его ладони крепко сжимают мою талию и ловят меня. Его руки ощущаются такими горячими и твердыми. Даже сквозь куртку я чувствую каждый палец.

Это длится всего секунду и Николас ставит меня ровно, и убирает руку.

— Один раз всего лишь, — объявляет Кабан. — Минус балл!

— И пять кругов, Глеб Аркадьевич, — добавляет Николас, не глядя на меня. — За то, что отвлекалась.

— Это вы меня отвлекали! — вырывается у меня.

— Значит, у тебя плохая концентрация, — фыркает он. — Еще поработаем на дней.

Я замечаю что-то странное на его спине, под слегка задранной футболкой, но он тут же поправляет ее вниз.

Ожоги?

Николас замирает на полушаге, будто почувствовал, куда я смотрю. Не оборачиваясь, срывает со столба турника чёрную толстовку и натягивает её одним рывком.

Спина полностью исчезает.

Он уходит в темноту, к колокольне, и снег скрипит под его кроссовками.

А я стою у перекладины с горящими ладонями и горящими ушами. На пояснице, там, где была его рука, ещё долго держится горячий отпечаток.

Я его ненавижу.

Тогда почему я хочу знать, что там на его спине?

На душ отводят пятнадцать минут. Я принимаю его в нижнем белье, потому что чертовски сильно хочу оставить себе хоть немного личного пространства. Эти ублюдки могут перейти все границы дозволенного, но они не нарушат границы моего тела. Похоже, моя физическая оболочка — это пока единственная опора, которая позволяет мне держаться и не закричать на всю академию от отчаяния. Благо, в моей тумбочке у кровати я обнаружила пару новых комплектов и могу сушить его после каждого душа.

Пятая лейка свободна. Её обходят стороной: тут все знают, что она «сносит с ног». Я подхожу, бью кулаком по ржавой трубе в то место, где краска стёрта до металла.

Труба кашляет и выплёвывает горячую воду. Я встаю под нее, и горячие, как струи бьют по плечам, по спине, по замёрзшим до бесчувствия пальцам. Кожа сначала горит, потом оттаивает, и я едва не стону вслух.

Краем глаза вижу, как девушка у соседней лейки, ледяной и жалкой, оборачивается. Смотрит на мою горячую воду. Потом на меня.

— Откуда знаешь про пятую? — спрашивает она.

— Птичка нашептала, — говорю я.

Глава 7

Алиса

Аудитория для первой лекции представляет собой амфитеатр: деревянные скамьи полукругом поднимаются от кафедры к сводчатому потолку, и каждая ступень скрипит под ногами, будто жалуется на тех, кто сидел здесь до нас. Сквозь побелку на стенах проступают старые фрески: лица святых без глаз, чьи-то руки, крылья, полустёртые, словно их пытались соскоблить ножом и бросили на полпути. Внизу, под единственной яркой лампой, чернеет огромная доска, а на ней ещё видны бледные следы чужих формул и схем, которые не до конца стёрли. Пахнет мелом, старым деревом и сладкими дорогими духами. Они отдают ванилью и перцем, которые заполняют всё пространство.

Студенты рассаживаются, пока я также ищу место: кто-то роняет ручку, и она катится вниз по ступеням, звонко, через весь амфитеатр. Пространство заполняют приглушённые и сдавленные голоса.

Приближаюсь к первому ряду и поднимаюсь вверх. После турников у меня трясутся руки, ладони ещё горят от ледяного железа, и под ногтями пульсирует тупая боль. Ноги после шести дополнительных кругов ватные, каждая ступень отдаётся в коленях.

Мне уже всё равно, куда. Лишь бы упасть, закрыться ладонью и поспать, черт возьми.

А еще, я ненавижу, когда мне дышат в затылок.

Я опускаюсь на край первой скамьи. Дерево холодное, отполированное сотнями спин до гладкости. Прячу ладони между колен и тяну рукава кителя на пальцы.

— Это место занято, — как только я сажусь, надо мной возвышается стройная фигура. Поднимаю взгляд на источник медленного голоса, звучащего на манерный нараспев и с легкой хрипотцой.

Первое, что я замечаю во внешности выскочки — волосы. Они красные, как у русалочки Ариэль. Цвета вишнёвого варенья: гладкие и тяжёлые, они падают ей на плечи блестящей волной. Острый подбородок приподнят, высокие скулы кажутся такими острыми, что я невольно отношу девушку к аристократическому роду. Глаза у Ариэль зелёные, кошачьи, подведённые тонкой чёрной стрелкой.