Лёгкие горят. Холод забирается в горло и ворочается там ржавым гвоздём. Стена кажется бесконечной, тёмной, мокрой…я начинаю ненавидеть это место всем своим нутром.

Я пересекаю финишную линию последней и сгибаюсь пополам, упираюсь ладонями в колени. Перед глазами плывут чёрные круги, в ушах стучит. Изо рта вырываются хрипы, которые напоминают мне по звуку храп Тимура.

— Ланская, — над ухом раздается щелчок секундомера. — Девятнадцать сорок. Ты последняя.

— Я… вчера… с лестницы… упала…у меня колено болит.

— Мне плевать, — он смотрит на меня сверху. — Пять дополнительных. После турников.

***

Турники стоят у стены под навесом: ржавые железные перекладины на трёх уровнях. Студенты выстраиваются в шеренгу. Кто-то дует на ладони, другие разминают плечи.

— Подтягивания! — гремит Кабан. — Девушки — пять, парни — пятнадцать! Кто не сделал — минус балл и пять кругов! Пошли!

Даниэль делает двадцать — весело, будто играючи, и спрыгивает, отряхивая ладони. Светловолосый загорелый парень с золотой цепочкой на шее подтягивается медленно, демонстративно, с ухмылкой одним уголком губ. Дамир, как шепчет мне кто-то сзади. Первый в рейтинге.

Моя очередь.

Я подхожу к нижней перекладине и хватаюсь за нее: холод железа прожигает ладони насквозь, до костей. Я шиплю и едва не разжимаю пальцы.

— Ну давай, Ланская, — тянет кто-то в шеренге, за спиной раздаются смешки.

Когда я совершаю попытку, мои плечи горят: подбородок доходит до середины и замирает. Я держусь, стиснув зубы, и смотрю вперёд, поверх перекладины, на другую сторону двора.

И тут же срываюсь на землю, замечая его…

Там, у подножия колокольни, наблюдается еще одна группа турников. Они стоят отдельно от всех, но свет фонаря падает на них так, что подсвечивает его, словно прожектор в цирке.

А он действительно выглядит как летающий под куполом акробат.

Его мощное тело выбрасывается над перекладиной, замирает на прямых руках на долю секунды, а потом уходит вниз, под железо, и снова вверх. Николас Андреевич совершает полный круг всем телом, то на одной руке, то на другой. Ещё один. Двигается быстро, чисто, как стрелка часов, сорвавшаяся с оси.

Черт, он еще и без толстовки, в одной белой футболке. Закаленный или сумасшедший?

На улице холод и снег, а на нём только синие спортивные штаны и эта тряпочка.

Он чертовски привлекателен, в каждом чертовом обороте. Широкие плечи, которые раскрываются на взмахе, как крылья. Руки, на которых перекатываются мышцы: длинные, сухие, без капли лишнего жира. Предплечья, покрытые темными рисунками татуировок. Рельефный живот, втянутый на подъёме так, что видны все линии до самого пояса штанов. Кажется, от него исходит пар. Он такой горячий в своей разминке, что даже мороз над ним дымится.

Николас.

У меня пересыхает во рту, а горло сжимается. Жар бросается от груди вверх, уходит к шее, к ушам, и мне вдруг становится до одури жарко. Здесь. На ледяном железе. В минус семь градусов.

Это неправильно. Он отнял у меня телефон. Утопил его у меня на глазах. Он просто чудовище.

Чудовища не должны так шикарно выглядеть.

— Ланская! — рявкает Кабан у меня над ухом. — Ты подтягиваться будешь или медитировать?!

На другой стороне двора, Николас отпускает перекладину на самой высокой точке. Переворачивается в воздухе и приземляется на обе ноги, мягко, почти беззвучно. И все это, пока я едва встаю на ноги, буквально собирая себя по частям.

Нико поворачивает голову, глядя прямо на меня. Палит через все расстояние, как будто все это время ощущал мой взгляд своей кожей.

Ох, черт, он идёт сюда…

Вся шеренга расступается перед ним, и смех обрывается. Кабан хмыкает и почему-то отходит на шаг.

Он останавливается у моей перекладины. Близко. Так близко, что от его кожи на меня веет теплом, как от печки. Пахнет разгорячённой кожей, морозом и, едва уловимо, удом. По его ключице медленно сползает капля, и я смотрю на неё, не в силах отвести глаз.

Потом заставляю себя поднять глаза к его лицу.

— Пять подтягиваний при мне, Ланская, — говорит он ровно. — А не пять минут разглядывания.

Уши вспыхивают.

— Я не разглядывала.

— Ты висела ко мне лицом и ни разу не подтянулась, — выдержав паузу, замечает Николас. — Это либо разглядывание, либо паралич. Выбирай, что запишем в личное дело.

Сзади кто-то давится смехом.

— Пишите паралич, — огрызаюсь я. — От отвращения.

Уголок его рта едва заметно приподнимается.

— Отвращение выглядит иначе, — произносит так, чтобы слышала только я, кивая на перекладину. — Давай.

Я хватаюсь за железо и вновь тянусь вверх: руки дрожат, подбородок опять застревает на середине. Чувствую, как пальцы снова начинают соскальзывать.

Он подходит ближе и останавливается прямо подо мной.

— Ты на меня злишься, — говорит он тихо. Так, чтобы слышала только я.

— А вы… ожидали… благодарности? — выдавливаю я сквозь зубы.