— Подготовку. Бег, турники, канат. Всё, что так любят девушки, — беспечным тоном поясняет Дани.

— Я бегаю только за маршруткой. И то, если это последняя.

— А подтягиваешься?

— Я три года носила подносы с шампанским на вытянутой руке. Двенадцать бокалов. По лестнице, туда и обратно. На каблуках.

Он останавливается и смотрит на меня с уважением.

— Это лучше, чем ничего, я поражен, — он вновь улыбается до своих соблазнительных ямочек. — Но хуже, чем нужно для сохранения высокого рейтинга. Здесь последнему в забеге дают пять дополнительных кругов. Вдоль стены. Над обрывом.

— А если я упаду? Поскользнусь?

— Не смей, в ледяной воде смерть очень мучительная, — затем он кивает на дверь. — Пойдём, Лиса. Тебе надо выспаться. Завтра твой опыт с разносом шампанского на каблуках тебе очень пригодится.

Я сминаю фольгу и сую в карман кителя. Он делает вид, что не заметил.

Мы идём по тёмным коридорам, пока лампы гаснут одна за другой, будто кто-то идёт впереди нас и задувает свечи. Остаются только ночники у самого пола. Мои лоферы грохочут по камню на весь этаж. Его шагов не слышно вообще.

Наконец, мы подходим к общей спальне, скрывающейся за тяжёлой, дубовой, потемневшей от времени, дверью.

Даниэль толкает дверь, и я захожу первой.

Комната небольшая, но с высокими стенами. Сводчатый потолок теряется в полутьме. В дальней стене могу разглядеть окно, в нём виднеется кусок чёрного неба и бескрайнего моря. Дизайн без изысков, хотя и здесь присутствуют элементы готического стиля. Четыре высокие пронумерованные кровати, по две у каждой стены.

Над каждой кроватью к стене привинчена латунная табличка: 11, 23, 3, 17. На каждой тумбочке выжжена та же цифра. На каждом крючке у двери висит полотенце, и на углу каждого вышит номер, синими нитками. Даже на четырёх кружках на подоконнике белой краской выведено: 11, 23, 3, 17.

Ни одного имени. Ни одной фотографии. Только цифры.

Как в камере.

Пахнет воском, старым деревом и мятной жвачкой. Кровать под табличкой 17 стоит у окна. Что ж, вот и моя «королевская» кроватка, и даже заправлена, к моему удивлению. Меня здесь ждали, ах да, как я могла забыть.

На одной кровати гора одеял. Из-под неё торчит рыжая прядь, принадлежащая соседке.

На еще одной кровати, вытянувшись во весь рост, спит худой парень. Его руки сложены на груди крест-накрест, как у фараона в саркофаге. Рот приоткрыт.

Рядом на подушке, вместо плюшевого мишки, лежит разобранный ноутбук. Голая зелёная плата, перепутанные провода, мигающий синий огонёк. Хакер?

Напротив моей кровати стоит ещё одна, со смятым одеялом. На прикроватной тумбочке лежит книга, а рядом — апельсиновая кожура, аккуратно свёрнутая в спираль.

Я медленно оборачиваюсь, а Даниэль продолжает стоять в дверях и саркастически улыбаться.

— Это чья? — интересуюсь я, хотя уже знаю ответ.

Он проходит мимо меня, на ходу расстёгивая китель, и падает на ту самую кровать так, что пружины жалобно взвизгивают. Закидывает руки за голову.

— Номер три, — говорит он потолку. — Приятно познакомиться, соседка.

Я стою посреди комнаты и не знаю, куда деть руки. Двадцать минут назад он стоял передо мной под пятой лейкой. А теперь будет спать в двух метрах от меня. Каждую ночь.

Уши вспыхивают.

— Это Лика, — шепчет он, кивая на гору одеял. — Не буди, кусается, когда не в духе. А это Тимур — местный гений, хакер и…

Поглядываю на кровать, где некий Тимур растянулся в позе фараона.

Внезапно, тишину спальни нарушает отвратительный звук тяжелого сопения. Затем, комнату наполняет такой рокот, что дребезжит стакан на тумбочке.

Хррррр-ссссс. Хрррр-пфффф.

— …и трактор, — заканчивает Даниэль.

— Он всегда так?

— Нет, — Даниэль задумчиво щёлкает зажигалкой. — Иногда громче.

Гора одеял на кровати Лики шевелится. Из-под неё высовывается рука и швыряет в Тимура подушкой. Подушка попадает ему в лицо. Храп на секунду обрывается, Тимур что-то бормочет про «дельта сорок два» и переворачивается на бок.

Тишина возвращается ровно на три секунды, а потом…

Хрррррр-ссссс.

Из-под одеял доносится приглушённый стон Лики и невнятное:

— Убью. Завтра. Слушай, только никому…

И я вдруг смеюсь. Коротко, хрипло, сама себе удивляясь. Двое суток я не смеялась, и звук смеха выходит таким скрипучим, что мне становится неловко.

Даниэль поглядывает на меня в полутьме, и в этот момент, в его глазах что-то теплеет.

Перед тем, как занять кровать, я переодеваюсь, отвернувшись к стене. Спиной чувствую, что Даниэль не смотрит на меня, а наоборот, отворачивается к стене, судя по звуку.

Быстро залезаю под одеяло, ощущая колючую простынь, жёсткую от крахмала. Зато чисто.

Хрррр-ссссс.

Даниэль тянется к лампе.

— Подожди, — говорю я. — А подъём во сколько?

— В пять тридцать.