— Это тебе. Своё получишь только завтра, у кастелянши очередь. — Он отступает на шаг. Голос становится тише. — И, Лиса. Смотреть здесь можно сколько хочешь. Трогать нельзя. Никого. Никогда. Любовные отношения до добра здесь не доведут, а вот дружба даже поощряется.

— То есть строго запрета нет? — уточняю я, припоминая, что в правилах этого не было.

— Граница между дружбой и влюбленностью тоньше, чем кажется. И люди, которые её переходят, редко успевают это заметить.

Он смотрит на меня без улыбки. Глубокие глаза больше не тёплые, а внимательные и спокойные. Так смотрят, когда проверяют, дошло или нет.

— И ещё. Здесь будь всегда на чеку. Улыбка, услуга, откровенность…у каждого жеста есть цена и срок. Если кто-то делает для тебя что-то просто так, значит, ты пока не знаешь, сколько это стоит.

Я невольно задумываюсь об апельсине, которым он меня угостил. И про секрет с лейкой, в которой всегда есть горячая вода…

Сколько это стоит, Даниэль?

— Ты себя переоцениваешь. Я не смотрела на тебя.

— Ты себя недооцениваешь, — он закидывает китель на плечо. — Ты смотрела двенадцать секунд. Я считал.

Он уходит в пар, к скамейке у дальней стены. Я остаюсь на пороге с чужим полотенцем на плече.

Полотенце пахнет апельсином.

Двенадцать секунд. Он ошибся.

Я считала. Было пятнадцать.

— Первая лекция закончена, — говорит он обычным голосом, когда заканчивает мыться. — Пойдём. Покажу, где тут принимают пищу.

***

Столовая огромная, как зал в средневековом соборе. Атмосфера, как в Хогвартсе: высокие сводчатые окна, длинные дубовые столы, перевёрнутые стулья ножками вверх. Пол влажно блестит после мытья. Пахнет капустой, хлоркой и холодным компотом.

Пусто.

— Ужин в семь, — сообщает Даниэль. — Сейчас без пяти десять.

У меня внутри что-то падает. Я не ела со вчерашнего дня, не считая дольки апельсина. Желудок скручивается и впервые за двое суток подаёт голос, тихий, жалобный, на всю гулкую пустую столовую.

— В десять отбой, — добавляет он и смотрит на часы над раздачей. — Так что у тебя десять минут, Лиса. Ешь быстро.

Даниэль слышит.

Ничего не говорит. Только ямочка на щеке чуть дрожит.

Он идёт к раздаточной, нагибается под низкую стойку и исчезает на кухне, как человек, который знает здесь каждый миллиметр. Что-то звякает и я слышу, как хлопает дверца духовки.

Даниэль возвращается ко мне с подносом.

На подносе стоит тарелка, накрытая другой тарелкой вместо крышки и стакан компота. Ах да, и кусок чёрного хлеба.

Он ставит поднос перед стулом, который снимает со стола одним движением. Отодвигает его для меня, как отодвигают в ресторанах.

— Ужин закончился три часа назад, — напоминает Дани. — Но я для тебя взял.

Я смотрю на поднос.

Потом на него.

— Зачем?

— Ты вся серая, Лиса. И желудок у тебя урчит, как у голодного кота. — он пожимает плечами. — Садись и не смей отказываться.

Я сажусь и у меня аж руки трясутся от голода. Приподнимаю верхнюю тарелку, и в лицо бьёт пар: гречка с котлетой — горячая, и пахнет действительно вкусно.

Первая ложка обжигает язык. Я даже, черт возьми, не замечаю. Вторая. Третья.

Это самая вкусная гречка в моей жизни. И самая страшная, потому что вместе с ней в горле поднимается комок, который не имеет отношения к еде.

Страх. Ужас. Отчаянье.

Даниэль садится напротив, закидывает ногу на ногу и молча смотрит в окно, делая вид, что не замечает, как я ем. Щёлк. Щёлк. Зажигалка вспыхивает и гаснет в его пальцах.

Я доедаю все, до последнего гречневого ядрышка и выпиваю компот залпом. Не знаю, когда тут будут кормить в следующий раз. Я не насытилась.

Дани шуршит чем-то в кармане, а потом выкладывает передо мной на стол небольшую плитку шоколада в мятой серебристой обёртке. С орехами. Угол надорван, будто он носил её в кармане довольно долго.

— Из тайника, — говорит он, не глядя на меня. — Не спрашивай. Тебе нужно немного сладкого, иначе совсем посереешь.

— Даниэль…

— Съешь. Это приказ, — он наконец поворачивается, и в его глазах пляшет мягкий огонек.

Я разворачиваю фольгу.

Шоколад тает на языке, сладкий, густой, с хрустом орехов. Горячая волна проходит от горла до кончиков пальцев, и я впервые за двое суток чувствую, как у меня расслабляются плечи.

И не понимаю, что делать с этим теплом.

Так не бывает. Здесь так не бывает.

Ему от меня что-то нужно.

Но я откусываю ещё кусочек. И ещё. И не могу заставить себя не чувствовать, что на этой кухне, в пустой столовой, под гулким сводчатым потолком, на одну минуту стало не страшно.

Глава 6

— Без двух десять. Если через две минуты нас не будет в комнате, завтра будем мыть унитазы в туалете, а это так утомляет. К тому же нам рано вставать на физическую подготовку.

— Физическую что? — замираю с фольгой от шоколадки в руках.