— Пять тридцать, — внутри что-то обречённо сжимается. — А как же я проснусь без будильника?! У меня телефон утопили. Я и с будильником-то не встаю, я его три раза переставляю, а на четвёртый брат приходит и сдёргивает с меня одеяло.

Даниэль разворачивается ко мне. В оранжевом свете лампы его лицо кажется совсем мальчишеским и таким невинным.

— Не волнуйся, — говорит он очень ласково. — Проснёшься.

— А если нет?

— Лиса, — ямочка на щеке становится глубже. — Проснёшься.

Он гасит лампу, и спальню поглощает тьма.

Хрррррр-пфффф.

Я лежу на спине и смотрю в темноту.

А где-то там остался мой Филипп. Наверняка, он сидит в своей тачке, наматывая нервные круги по городу и без конца набирает мой номер. «Абонент недоступен».

В горле поднимается комок. Я вжимаюсь лицом в подушку.

Не здесь. Не при них.

Хррррр-ссссс.

Храп Тимура раскатывается по комнате, как мотор мотоцикла. Я пытаюсь считать. Вдох, рокот, свист, пауза. Вдох, рокот, свист. На четыреста двенадцатом рокоте я накрываю голову подушкой.

Не помогает.

На шестьсот каком-то я начинаю его ненавидеть.

На тысячном перестаю считать.

Последнее, что я слышу, проваливаясь в темноту, это тихий щелчок зажигалки на кровати напротив. Даниэль тоже не спит.

***

БОМ.

Меня резко вырывает из сна. Сердце колотится где-то в горле. Я сажусь рывком и не понимаю, где я. Темно. Холодно. Стены дрожат.

БОМ.

Звук идёт не сверху. Он идёт отовсюду: из камня, из пола, из железной спинки кровати под моей ладонью. Он словно проникает внутрь меня: проходит сквозь зубы, забирается под рёбра, опускается в позвоночник. Стакан на тумбочке подпрыгивает и звякает, пока с потолка сыплется мелкая белая пыль.

БОМ.

Я вываливаюсь из кровати. Прямо на пол, вместе с одеялом. Колено, то самое, разбитое на лестнице, бьётся о холодный камень, и я шиплю сквозь зубы.

БОМ.

Лика уже сидит на кровати: растрёпанная, с закрытыми глазами, и на ощупь натягивает носки. Тимур, который всю ночь храпел как трактор, подпрыгивает с постели, словно солдат.

А Даниэль уже стоит у окна. В тёмно-синем спортивном костюме с серебряной птицей на груди, молния застёгнута под самое горло, кроссовки зашнурованы. Волосы влажные, будто он успел умыться ледяной водой. Он смотрит на меня, сидящую на полу в коконе из одеяла, и играет бровями:

— Я же говорил. Проснёшься.

БОМ.

Да что это, черт подери? Средневековый колокол.

— Доброе утро, Лиса, — он бросает мне на одеяло что-то тёмное и мягкое. Должно быть, спортивный костюм-тройку, состоящий из поддерживающего топа, леггинсов и зипки. — Через десять минут физподготовка. На улице.

— На улице? — я подглядываю в бойницу, замечая, что на улице всё ещё ночь. — Сколько там градусов?

Он смотрит на маленький термометр за стеклом.

— Минус семь. Сегодня тепло.

«Минус семь градусов, тепло» — это когда воздух режет горло на вдохе, как стекло.

Я понимаю это на третьей минуте бега.

Ещё темно. Над колокольней небо только начинает светлеть серой полосой по самому краю. Звёзды гаснут одна за другой. Внизу, за стеной, бесконечное море тяжело бьется о скалы.

Под ногами мокрая брусчатка, присыпанная свежим снегом. Он ещё не успел растаять и хрустит, как сахар, а под ним чавкает ледяная слякоть. Обстановка как в заснеженной армии: около сорока человек бегут в одинаковых тёмно-синих костюмах. Сорок серебряных птиц на груди вспыхивают под фонарями и гаснут. Облака пара вырываются изо ртов и тают у нас за спиной, и следуют, словно дым за поездом. Пары кроссовок бьют по снегу в одном ритме — глухо и ровно, будто марширует один огромный зверь.

— Три круга вдоль стены! — гремит тренер перед новым стартом так, что с ближайшего фонаря срывается ворона. — Кто последний — пять дополнительных! Кто упал — шесть! Кто заплакал — семь!

Владиславу Валерьевичу, как представился тренер, явно за пятьдесят, но он в отличной форме: квадратный, коренастый. У него даже шея смотрится шире его головы, должно быть он накачал даже ее. Бритый череп блестит под фонарём, на нём тают снежинки. На улице чертовски холодно, а на нём одна серая футболка, и мощные руки покрыты расплывшимися синими наколками: якорь, звезда, какие-то цифры. На груди висит свисток на шнурке.

— Местный тиран, — шепчет мне Лика, подпрыгивая на месте. — За спиной его называют Кабан. Думаю, Тиран ему подошло бы больше.

Кабан засовывает свисток в зубы. Пронзительный свист режет тишину, и сорок человек срываются с места.

Первый круг я держусь в середине. На втором, в боку вспыхивает боль, пронзающая ребра, словно игла, и толпа начинает обгонять меня. На третьем я вижу только спины. Где-то далеко впереди мелькают светлые волосы Даниэля. Он бежит легко, будто прогуливается, и даже успевает обернуться и подмигнуть мне через плечо.

Убью. Когда-нибудь.