— Об этом даже в правилах не пишут, хотя думаю, стоит внести. Просто здесь не любовное реалити-шоу, а засекреченная академия, где обучают чертовски серьезным вещам и это итак понятно.

— И что бывает с теми, кто…

— Тебе лучше об этом не знать, — усмехается Даниэль. — Но скоро будет бал. Только это пока секрет. Там, возможно, не будет никаких правил. Ведь хороший агент, должен не только противостоять своим эмоциям, но и уметь соблазнять. Тут учат соблазнять, — продолжает он тише, глядя не на меня, а в белое марево душевой, где всё ещё шумит вода. — А соблазниться самому нельзя. Влюбился — значит, проиграл. Значит, тебя можно взять за горло. И вот ты уже не агент, а ты уязвимость во всей системе.

Капли пара оседают на его волосах и вспыхивают в свете лампы.

Я начинаю пялиться на его красивые губы. Я даже не знаю, кто из этих двоих горячее — Даниэль или Николас. Уверена, что по ним сохнут все девушки в академии. И мне не стоит быть в этой линии «сохнующих».

Отвернись. Немедленно отвернись.

Не отворачиваюсь.

Это не тело из спортзала. Не гладкий глянец с рекламы протеина. Это тело, которое бегало по снегу, падало, тащило кого-то на себе и вставало. У него сухие жилистые мышцы, широкие плечи и рёбра, по которым можно учить анатомию. Пар оседает на коже мелкими каплями, и они ползут вниз по груди, по животу, исчезают за поясом.

Под левой ключицей заметна белая круглая звёздочка шрама, будто кожу там прожгли насквозь. На рёбрах справа длинный шрам наискось.

Каким бы приятным, на первый взгляд, он ни был, это тело солдата. Ямочка на щеке и волосы как у херувима с открытки...тело Зевса — смертоносный коктейль для всех девушек академии. Я даже не знаю, радоваться мне или плакать от мысли, что мои инструктора — горячие красавцы. Я имею в виду, я настолько устала от жирдяев, которых обслуживала в качестве официантки, лапающих меня в любой момент, что нахожусь в некотором шоке, от осознания, что в мире еще существуют красивые молодые парни, кроме моего брата. Долгие годы для меня никого не существовало, кроме Филиппа. А сейчас, я открыла себе целый мир мужчин.

Он реально пойдет мыться? Черт, да…

Он расстёгивает ремень. Брюки падают на кафель, он перешагивает через них и остается в тёмных боксёрах. Он же не собирается… Босиком, по мокрому полу, Даниэль направляется к пятой лейке. На полпути, не сбавляя шага, цепляет пальцами резинку боксёров и стягивает их вниз. Черт. Ткань падает на кафель. Он переступает через неё, не оглядываясь.

А я забываю, как дышать.

Спина у него длинная, рельефная, с ложбинкой вдоль позвоночника, по которой уже стекает пар. Узкая талия. И ниже…

Не смотри. Алиса. Не смей.

Но я смотрю, ощущая, как горят щеки.

Крепкая, подтянутая задница человека, который не вылезает из спорт зала. Две ямочки над ягодицами. Почему-то именно они меня добивают. Ямочки. Как у него на щеке, только там, где мне смотреть нельзя.

Жар бросается в лицо так резко, что темнеет в глазах. Уши, шея, ключицы — всё горит. Пальцы впиваются во влажную стену, и я чувствую под ними мокрую облупленную краску.

Где-то в животе сжимается тугой горячий узел, и это чувство кажется мне таким незнакомым, или давно забытым. Я никогда так много не контактировала с парнями, как сегодня. Если не считать брата.

— Ты же сказал, туда не вставать, — выдавливаю я, пытаясь отвлечься.

— Тебе сказали, — он бьёт кулаком по ржавой трубе. Коротко, точно, в одно место. Труба кашляет, вздрагивает, и из лейки бьёт кипяток. Пар взрывается белым облаком.

— Пятая — единственная лейка, в которой абсолютно всегда есть горячая вода. Её просто надо уметь уговорить. Запоминай, Лиса, завтра мыться будешь здесь. Только никому, — он подносит указательный палец к губам, соблазнительно мне улыбаясь.

Он подставляет под воду плечи и запрокидывает голову. Вода стекает по шее, по груди, его волосы темнеют и липнут ко лбу. Он закрывает глаза, и лицо у него вдруг становится совсем мальчишеским. Беззащитным.

У меня пересыхает горло.

Я знаю, что надо уйти. Ноги стоят на месте, будто их приклеили к порогу.

Он выключает воду. Сдёргивает с крючка полотенце, трёт лицо, и поверх махровой ткани находит меня взглядом.

— Двенадцать секунд.

— Что?

— Ты смотрела на шрам под ключицей двенадцать секунд. Я считал. — он вешает полотенце на шею. — Большинство смотрит три. Потом им становится стыдно и неловко.

— Мне не стыдно.

— Знаю, — его губы расплываются в очередной улыбке. — Ты покраснела. Но не от стыда.

Я хватаюсь за ухо.

Оно горит. Вторая рука взлетает ко второму, и теперь я стою на пороге душевой, зажав уши ладонями, как будто это поможет.

Не помогает.

Он смеётся. Негромко, без издёвки. Подходит, снимает с соседнего крючка сухое полотенце, чистое, сложенное, и вешает мне на плечо.

Пальцы на секунду задерживаются у моей шеи. Такие тёплые и приятные после кипятка.