— Обморожение первой степени, пальцы обеих стоп, — она приседает, хватает мою ступню, пока я едва ли не падаю, и поворачивает к свету. Пальцы у неё сухие и неожиданно тёплые. — Ссадина на правом колене, абсолютно свежая. Запястья… — Она поднимает мою руку. Красные полосы от стяжки уже налились лиловым. — Странгуляционные следы на двух запястьях, свежие.

— Вы издеваетесь? Здесь вообще есть нормальные люди?

Она не реагирует. А я начинаю думать, что возможно, тюрьма была не таким уж плохим вариантом.

— Особые приметы: родинка под левой лопаткой. Старый шрам на левом колене. Происхождение?

— Перелазила через забор и наткнулась на торчащий гвоздь, — выдавливаю я. — В девять лет.

— Понятно, — диктует Зинаида, а девушка продолжает что-то усердно записывать в своей тетради.

А потом пальцы врача сдвигают бретельку с моего плеча и нажимают с усилием. Тупая боль отзывается где-то глубоко под кожей.

— След от инъекции на левом плече. Давность — около суток.

Внутри у меня что-то взрывается. Горячее, красное, оно подкатывает к горлу.

— Вы же женщина. У вас есть хоть капля солидарности? — голос срывается в крик и отскакивает от кафеля. — Меня привезли сюда насильственным образом. Вы это тоже запишете? Запишите! Пусть будет! Для протокола, черт возьми.

Врач поправляет бретельку обратно и смотрит на меня абсолютно отсутствующим взором.

— Деточка, — скрипит она. — Успокойся. К стене.

На стене, к которой она кивает, чёрной краской нарисована мерная линейка. Посторонняя девушка в кабинете откладывает ручку и поднимает фотоаппарат. Большой, старый, с выдвинутой вспышкой.

И меня отбрасывает назад.

Камера. Темнота. Чужое дыхание. Сухие ботинки у самого моего лица. И тихий голос сверху:

«Аккуратнее с лицом. Её ещё фотографировать».

Вот оно. Вот для чего было моё лицо.

Для этой стены.

Я не решаю. Тело все делает за меня.

Два шага, рывок. Я хватаю фотоаппарат за объектив и тяну на себя. Девчонка взвизгивает и не отпускает, ремешок впивается ей в шею. Мы тянем его в разные стороны. Стол едет по кафелю с визгом, журнал падает, листы веером разлетаются по полу.

— Не смей! — Я сама не знаю, кому кричу. — Не смей меня снимать!

Вырываю. Замахиваюсь, чтобы шарахнуть его об угол кушетки…

— Седьмой за этот год, — говорит врач.

Я замираю с поднятой рукой.

— Седьмой фотоаппарат, — уточняет она и снимает очки. Протирает их краем халата. — Шесть разбили до вас. Знаете, что было потом?

Я молчу. Дышу так тяжело, что болят рёбра.

— Их всё равно сфотографировали. Только с синяками, — она надевает очки обратно. — Минус десять баллов в рейтинг за порчу имущества. Хотите начать учёбу с минус десяти? Или с синяка? Можно и то и другое, у нас демократия.

Тишина, только лампа гудит. Девушка держится за шею, там, где ремешок оставил красную полосу, и смотрит на меня с испугом и чем-то ещё. С жалостью?

Нет. С узнаванием. Она тоже так стояла.

Медленно, очень медленно я опускаю руку. Протягиваю ей фотоаппарат и подхожу к стене.

Кафель холодит лопатки. Сто шестьдесят пять ровно на уровне моей макушки, я чувствую риску затылком.

— Анфас.

Вспышка.

Белый свет взрывается в глазах, и мир на секунду исчезает. Остаётся только жжение под веками.

— Профиль.

Поворачиваюсь. Вспышка.

— Спиной.

Поворачиваюсь к стене. Кафель в мелких трещинах у самого носа. Я считаю трещины: одна, две, три. Вспышка бьёт мне в спину, в голые лопатки, в позвоночник.

Меня снимают в белье у линейки, как для опознания.

Как труп.

Глаза жжёт. Не от вспышки.

Я впиваюсь ногтями в ладони и считаю трещины, пока они не перестают расплываться.

Четыре. Пять. Шесть.

— Одевайтесь, — говорит врач. — И подберите журнал. Это вы его уронили.

***

Когда всё закончено, номер тридцать один кладёт мне в руки стопку тёмно-синей формы: она тяжёлая, плотная, пахнет крахмалом и утюгом. Как форма к первому сентября, которую бабушка гладила мне на кухне. Серебряные пуговицы холодят ладони, на каждой выведена крошечная птица с раскрытыми крыльями.

Я надеваю тёплое бельё, и тело тут же отзывается благодарной дрожью. Ему всё равно, кто дал это тепло, лишь бы не отнимали.

Потом рубашку.

И застываю, не застегнув вторую пуговицу.

Рукав заканчивается ровно на косточке запястья. Шов ложится точно на плечо. Ткань не тянет и не висит. Я в жизни не носила вещей, которые сидели бы на мне так. Даже банкетное платье Инга ушивала на мне булавками прямо перед сменой.

Юбка достигает середины бедра, и я невольно задаюсь вопросом, почему она такая короткая. Последний штрих — высокие белые гольфы и черные лофферы, идеально обволакивающие мою стопу.

Тепло от фланели вдруг исчезает. Изнутри поднимается холод, медленный, как вода в трюме.

Это шили не на глазок.

Это шили по меркам.