Я смотрю высокомерному и заносчивому засранцу в спину, в который раз разглядывая синий пиджак. Как можно быть настолько крупным? Упираюсь взором в его затылок, задумавшись о том, какая наощупь кожа его шеи.

Когда мы подходим к винтовой лестнице, в голове проскальзывает шальная мысль.

Можно толкнуть его. С лестницы. Прямо сейчас.

Он спускается первым, а я держусь за ледяные перила и представляю, каковы могут быть последствия приступа моей злости.

На последней ступени он вдруг останавливается и, не оборачиваясь, произносит:

— Не советую. Я тяжелее, чем выгляжу. И падаю удачнее, чем ты.

Я сбиваюсь с шага и хватаюсь за перила.

Он еще и мысли читает.

Наконец, мы подходим к белой двери с изображением красного креста, слегка облупленного и потертого по краям. Он толкает её, в ноздри мне ударяет запах хлорки и спирт, а мигающий свет погружает в атмосферу триллера, да только это не съемки в павильоне, а моя жизнь.

— Зинаида Павловна, — Николас останавливается на пороге, пропуская меня вперёд, проявляя неожиданную галантность. — Новенькая. Ей требуется срочный и полный осмотр, и фотографии.

— Как обычно? — отзывается медсестра, медленно и слегка покряхтывая, вставая из-за своего рабочего стола.

— Как обычно.

Николас окидывает меня взором в последний раз, прежде чем поджать губы и уйти. Взгляд светлых глаз скользит по моему лицу, а потом переходит на кровоточащую ссадину на коленке.

— Злись сколько хочешь, Ланская. Но молча, — вкрадчиво замечает он, словно читая все эмоции с моего лица. — Покажешь злость, и тот, кто тебя разозлил, получит поводок. Спрячешь, и поводок останется у тебя.

После этого короткого урока по философии, заносчивый красавчик ретируется, и я в тайне надеюсь, что больше никогда его не увижу.

Дверь закрывается у меня за спиной с сухим щелчком.

— Раздевайтесь до белья, — скрипучим голосом обращается медсестра.

Я стою на пороге медпункта, после ледяной террасы жара бьёт мне в лицо. Здесь пахнет лекарствами и ментоловыми леденцами. Лампа дневного света под потолком продолжает гудеть и мигать: то свет, то полутьма, то вновь свет. Остальная обстановка достаточно классическая: белые стены и кушетка, ширма в тон, но она прислонена к стене.

Значит, прятаться не за чем.

— Я жду, Ланская, — медсестра отвечает на затянувшуюся паузу.

С неприязнью разглядываю женщину шестидесяти лет. Она выглядит достаточно типично для ворчливого медработника: седой гладкий пучок, словно шлеи. Очки на цепочке сползают к кончику носа. Халат накрахмален так, что, кажется, он сохранит форму, даже если она его снимет. За соседним столом сидит девушка лет восемнадцати в тёмно-синей форме, с ручкой наготове.

— При ней? — я киваю на девушку.

— При ней, при мне и при господе боге, если он к нам заглянет, — ворчливо бросает медсестра. — Деточка. Я тридцать лет смотрю на голых студентов. Удивить меня можно только третьей рукой. У тебя есть третья рука?

— Нет.

— Жаль. Раздевайтесь, — фыркает Зинаида.

Я берусь за молнию куртки, а пальцы ощущаются чужими. Деревянными, отмёрзшими. Собачка ползёт до середины и застревает. Я дёргаю. Ещё. Ещё раз, до злых слёз, и молния с треском вылетает из ткани.

Посторонняя девушка что-то записывает в своей тетрадке, напоминая мне следователя в тюрьме.

Она это записала? Что я не справилась с молнией?

Куртка, воняющая бензином и табаком, падает на пол. Затем я пытаюсь избавиться от настрадавшегося платья, ощущая себя рабыней в средневековье, которую заставили раздеться, перед тем, как выйти на эшафот.

Атлас за двое суток задубел от сырости. Он прилип к спине и не хочет отпускать. Я тащу его через голову, ткань царапает лицо, цепляется за волосы, и на секунду я слепну в красной темноте, едва ли не теряя равновесие. Я застряла в собственном платье, как в мешке, и мне хочется заорать от того, что сдают нервы.

Последний рывок и наконец-то долгожданная свобода.

Швыряю платье и смотрю на то, как оно бесформенной красной лужей свернулось у ног. С таким же остервенением избавляюсь от всего остального, включая валенки, раздеваясь до белья.

Я стою босая на ледяном кафеле. Кожа мгновенно покрывается мелкими пупырышками, и я обхватываю себя руками, прижимая локти к рёбрам.

— Руки по швам.

Не двигаюсь, упрямо поджав губы. Врач вздыхает. Так вздыхают продавщицы, когда покупатель лезет со скидочной картой.

— Руки по швам, — я словно в армии, черт подери.

Я опускаю руки. Она встаёт и обходит меня кругом. Медленно. Ботинки поскрипывают по кафелю. Я чувствую её взгляд кожей: на лопатках, на пояснице, на бёдрах. Холодный и деловой, как у мясника на рынке.

— Рост метр шестьдесят пять. Вес… На весы.

Железная площадка обжигает ступни холодом. Стрелка дёргается и замирает.

— Сорок девять. Недобор. Пишите: усиленное питание.

Я им что, поросенок на убой?