На этом проклятом острове, где камни помнят царей, а люди не помнят, что такое жалость?

Среди тех, кто говорит об устранении учащихся тем же тоном, каким Инга зачитывала нам меню банкета?

Я сжимаю кулаки с такой силой, что ногти врезаются в ладони.

— Вы шутите, — выдыхаю я.

Марта закрывает папку.

— Правила академии не являются предметом обсуждения.

— Ознакомлена? Подпись, — Марта достаёт из-под обложки лист и ручку.

Я смотрю на бумагу: двенадцать пунктов мелким шрифтом. Двенадцать решёток.

Внизу пустая строка, ждущая моей росписи, да только я ощущаю себя так, словно собираюсь заключить финальную сделку с дьяволом.

Медленно поднимаю глаза на Николаса.

— Зачем? — горько язвлю я. Голос хриплый от холода, но яда в нём хватит, чтобы отравить всю эту галерею. — Вы же прекрасно умеете расписываться за меня.

Марта замирает с протянутой ручкой.

Николас стоит у одного из высоких окон. За его спиной стекло в чёрных разводах, и в нём отражается фонарь, жёлтое пятно над его плечом.

Он смотрит на меня гипнотизирующим взором: так долго, что я начинаю слышать, как гудит ветер в оконной раме.

Потом впервые за весь разговор вынимает руку из кармана.

— Умеем, — спокойно отвечает он. — Но я хочу, чтобы ты запомнила момент, когда сама согласилась.

Вот ублюдок.

Он даже не отрицает. Стоит и признаётся мне в лицо, что они подделали мою подпись. Буднично, как признаются, что взяли без спроса зарядку.

И что?

Кому здесь пожаловаться?

Чайкам?

Я выхватываю ручку у Марты. Пальцы касаются её пальцев, и они холоднее моих, хотя куда уж холоднее.

Она молча подводит меня к каменной консоли у стены и кладёт на неё папку. Камень серый, в царапинах. Сколько человек расписывались здесь до меня?

Ручка тяжёлая, гладкая. Пальцы окоченели и не гнутся, как чужие, будто я пишу в варежках. Первая буква выходит кривой. Размашистая «Л» заваливается вправо, а хвост у «я» срывается с бумаги, потому что рука дрожит.

Хуже, чем у них.

Даже свою подпись я подделываю хуже, чем они.

Николас подходит ближе. Я не слышу шагов, только чувствую, как сзади сгущается тепло.

Он смотрит на подпись. Потом на меня.

— У нас получилось лучше, — едва слышно замечает он.

Я стискиваю зубы так, что ноет челюсть.

Марта забирает документ, и шелест бумаги в тишине звучит как пощёчина.

Николас тем временем достаёт из кармана складной нож с сухим щелчком. Лезвие выскакивает, и в нём на миг вспыхивает фонарь.

У меня мгновенно пересыхает во рту.

— Вы что…

Он делает шаг ко мне.

Протягивает руку к моей груди.

Я отступаю и упираюсь спиной в холодную каменную колонну. Холод проходит сквозь куртку, сквозь мокрый атлас, прямо в позвоночник. Отступать больше некуда.

Лезвие подцепляет бейдж, всё ещё приколотый к красному платью под распахнувшейся курткой.

Ткань трещит.

Булавка выскальзывает и чиркает по коже над ключицей.

Короткий холодный укус, но я почти не чувствую боли.

Потому что смотрю на нож, точнее на рукоять: желтоватая кость с тёмными прожилками. Гладкая, отполированная чьими-то пальцами до блеска.

Внутри всё обрывается и падает куда-то вниз, в пустой желудок.

Нет.

Такой же лежала на тарелке в номере семьсот семнадцать.

Я держала его. Чувствовала эту гладкость ладонью. Резала лайм, и кислый сок брызгал на пальцы, пока пьяный обаятельный мужчина рассказывал мне всякий бред, перед тем, как так неудачно помереть.

Потом положила нож обратно.

Лезвием от себя.

В ушах тонко, противно звенит. Мир сужается до этой кости в его пальцах и тонкого белого шрама на ребре ладони.

Бейдж с золотой волной лежит у Николаса на ладони. «АЛИСА». Моё имя. Маленькое, пластиковое, жалкое.

Он не смотрит на бейдж.

Смотрит на меня.

— Ты побледнела, — замечает он. — Узнала нож?

Я поднимаю глаза.

Чистые.

Честные.

Удивлённые.

Этим лицом я три года подряд говорила администратору Инге, что бокал разбила не я.

И три года подряд она мне верила.

— Нет. Просто замёрзла.

Николас чуть наклоняется ко мне.

Так близко, что я чувствую его запах. И снова тёмный, смолистый уд… тонкая горечь дыма. И поверх всего мороз, чистый и колючий, оставшийся на пальто после улицы.

Мне вдруг хочется вдохнуть глубже.

От этого желания хочется себя ударить.

— Тринадцатое правило, — говорит он тихо, у самого моего лица. Его дыхание касается моей щеки, тёплое, единственное тёплое в этом месте. — Его нет в папке. Не ври тому, кто учит врать.

Я замираю. Даже сердце, кажется, на секунду перестаёт биться, чтобы он его не услышал.

Он выпрямляется, а мой бейдж исчезает во внутреннем кармане его пальто.

Нож щёлкает, складывается и отправляется следом.

— Имя нужно будет заслужить. А пока ты просто Пташка.