Слово перекатывается во рту, тяжёлое и холодное, как камешек, который не проглотить и не выплюнуть.

Господи.

Во что я вляпалась?

Николас разворачивается и идёт дальше. Не оглядывается, не ждёт. Знает, что я пойду следом. И я иду, потому что идти больше некуда.

Валенки шаркают по камню. Мокрый подол бьёт по голеням. Туфли в руке, о которых я совсем забыла, стукаются каблуками друг о друга: тук, тук. Как дурацкие часы.

Теперь я не смотрю ни на колонны, ни на стрельчатые окна, ни на гербы с птицами над дверями. Минуту назад я задирала голову, как туристка. А теперь всё это величие сливается в одно серое пятно. Камень. Холод. Его спина впереди.

Мне хочется только одного.

Домой.

В нашу однушку на Древлянке, где вечно капает кран и пахнет машинным маслом от куртки Филиппа на вешалке. Где на холодильнике магнитом прижата его записка корявыми буквами: «гречка в кастрюле. СЪЕШЬ».

Увидеть Филиппа. Его щетину, вечно грязные ногти, как он трёт затылок, когда не знает, что сказать.

Услышать, как он в сотый раз ворчит, что я опять забыла поесть, и как он со стуком ставит передо мной тарелку: «Ешь, малая. Без разговоров».

В горле встаёт ком. Глаза жжёт.

Не здесь. Только не при нём.

Я моргаю один раз, второй. Сжимаю туфли так, что каблук впивается в ладонь.

И иду дальше.

— Десятое. Запрещены личные отношения между инструкторами и студентами. Нарушение влечёт дисциплинарное разбирательство для обеих сторон.

Николас оказывается рядом.

Я не слышу его шагов. Просто в какой-то момент ветер перестаёт бить мне в левый бок, потому что его загораживает чужое плечо.

Он слишком близко.

Между нами ладонь, не больше. Я чувствую тепло, которое идёт от него сквозь холод, как от печки сквозь стену. И его запах. Тёмный, смолистый уд. Терпкий кедр. Едва различимая горечь дыма.

Я задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать.

Не помогает.

Он смотрит прямо перед собой. Спокойно. Скучающе. Руки остаются в карманах, прядь на лбу треплет ветер. Будто Марта читает не правила, по которым здесь живут и умирают, а прогноз погоды на завтра.

Запрещены личные отношения между инструкторами и студентами.

Личные отношения?

С ним?

С этим ледяным, самодовольным… с этим…

Да я скорее сама прыгну в море прямо в ноябре. В атласном платье и валенках.

Щёки вспыхивают. Злой, глупый жар поднимается от шеи к ушам, и я ненавижу себя за него ещё больше, чем его.

Я тебя ненавижу. Я тебя впервые вижу и уже ненавижу.

Николас поворачивает голову.

Медленно. Не всем телом, только лицом.

Ловит мой взгляд. Светлые глаза темнеют, всего на тон, как вода, когда на неё набегает тень от облака.

Задерживается на моих горящих щеках.

И уголок его рта едва заметно ползёт вверх.

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Неужели у меня всё на лице написано?

— Одиннадцатое, — продолжает Марта. — За нарушение правил назначается индивидуальное дисциплинарное испытание. Его условия определяет инструктор и утверждает администрация.

Я украдкой кошусь на Николаса.

Персональный инструктор.

Индивидуальное наказание. Условия определяет инструктор.

Его условия.

Ну конечно. Всё складывается просто замечательно. Лучше не придумаешь. Будто кто-то сел и специально расписал, как сделать мою жизнь адом, а потом подчеркнул самое важное красной ручкой.

Он идёт рядом и даже не смотрит в мою сторону. Ровный шаг. Прямая спина. Только большой палец левой руки медленно поворачивает перстень на мизинце. Туда. Обратно.

Галерея заканчивается высоким арочным переходом. Шаги здесь звучат иначе: гулко, с эхом, будто кто-то невидимый идёт за нами след в след. Пахнет сырым камнем, воском и холодом, которому лет триста.

Впереди виднеются тяжёлые дубовые двери жилого корпуса, тёмные, в железных заклёпках. Над ними серебряная табличка с эмблемой академии: птица с раскрытыми крыльями в круге. Та же, что на бланке Фонда. Та же, что на его перстне.

Птица. Здесь всё в птицах.

Справа тянется узкий проход к застеклённой двери. За мутным, в разводах стеклом видна открытая каменная терраса, а за ней пустота. Сумерки. Простирается море, чёрное до самого горизонта. Ветер бьётся в стекло, и дверь мелко дрожит в раме.

Марта останавливается.

— Двенадцатое. Выпуск из академии возможен только после прохождения заключительного экзамена и через три года. До его завершения студент не имеет права покинуть остров.

Я перестаю дышать.

Три года.

Губы шевелятся сами, беззвучно, будто я пытаюсь выучить это слово и не могу.

Тысяча девяносто пять дней. Я считаю машинально, как считала смены до зарплаты и монетки в банке «НА ПИТЕР». Тысяча девяносто пять подъёмов под этот колокол. Тысяча девяносто пять отбоев в двадцать два ноль-ноль.

В горле что-то сжимается, тугое и горячее, и я не могу ни сглотнуть, ни вдохнуть.

Я буду жить здесь?