— И его рассмотрят?

— Обязательно. И откажут, — усмехается с самодовольным видом. Кажется, его только забавляет мое сопротивление.

Марта невозмутимо поправляет папку. А мне хочется запустить в него туфлей. Желательно каблуком в лоб.

Он разворачивается и идёт дальше. Мы проходим через высокую арку. За ней начинается длинная галерея. И я невольно сбавляю шаг.

Слева от пола до самых стрельчатых сводов тянутся огромные окна, разделённые тонкими каменными колоннами. Справа каменеют тяжёлые стены с нишами, настенными светильниками и чёрными знамёнами с серебряными звёздами. Под ногами снова чёрный мрамор. Но теперь в нём отражаются не люстры, а маленькие золотистые огни вдоль стен.

За окнами непроглядная темнота.

Только иногда белые полосы прибоя проступают у подножия скал, когда волны разбиваются о камни.

Где-то далеко внизу бушует море. Я подхожу ближе к стеклу и замечаю собственное отражение. Вид не на миллион долларов, и даже не на сто тысяч: растрёпанные волосы и размазанная тушь. Красное мокрое платье и валенки к нему придачу.

— Седьмое, — продолжает Марта. — Запрещено скрывать травмы, болезни и нарушения дисциплины. Сокрытие считается более серьёзным проступком, чем само нарушение.

Я машинально опускаю взгляд на колено. Разорванные колготки прилипли к ссадине. Кровь уже подсохла, но при каждом шаге кожу неприятно тянет. Интересно, если я сейчас упаду замертво прямо на этот дорогущий мрамор, это будет считаться нарушением дисциплины?

— Хромаешь.

Я вздрагиваю. Николас остановился рядом. Смотрит на мою ногу.

— Вам показалось.

Он переводит взгляд на моё лицо.

— Марта.

— Да, Николас Андреевич?

— Медицинский осмотр до размещения.

— Разумеется.

И всё. Ни одного лишнего слова. Я смотрю ему вслед. Какая забота.

— Восьмое. Восьмое. Каждый студент обязан сообщать о нарушениях, совершённых другими учащимися. Сокрытие нарушения приравнивается к соучастию.

Из дальнего конца галереи доносится звук шагов. Навстречу нам идут двое парней в тёмно-синей форме. Между ними зажата девушка примерно моего возраста. Её волосы растрёпаны, голова опущена. Один из парней что-то тихо говорит ей на ухо. При виде Николаса все трое останавливаются, а девушка вскидывает голову. На секунду наши взгляды встречаются. У неё красные глаза. Будто она долго плакала.

Она замечает моё платье, затем переводит взор на Николаса и быстро отворачивается, словно смотрит на ослепляющее пламя.

Парни прижимаются к стене, освобождая проход. Николас проходит мимо, даже не взглянув на них. Я кидаю взгляд на них через плечо, троица остаётся стоять. До тех пор, пока мы не отходим достаточно далеко.

Что здесь происходит?

— Девятое. Любое испытание должно быть завершено. Отказ от выполнения задания автоматически считается провалом и влечёт за собой устранение учащегося.

Я резко останавливаюсь.

— Устранение?

Марта тоже останавливается.

— Именно.

Из горла вырывается короткий нервный смешок. Я сама его пугаюсь.

— Это как? Отчисление или…

— Это как написано, — уточняет Николас.

Он стоит возле окна, заложив руки в карманы брюк. За его спиной темнота.

Только внизу белеет прибой.

— Полное устранение.

Смешок застревает в горле — острый, как рыбья кость.

Я смотрю на него и жду, что он скажет, что это лишь жестокая манипуляция. Или что он добавит хоть слово. Объяснит как-то тот факт, что они здесь все гребанные убийцы. Усмехнётся уголком рта. Скажет, что это такая местная шутка для новеньких, чтобы те, кто только сошёл с катера, побледнели и потом рассказывали друг другу в столовой.

Но Николас молчит.

Мы выходим на балкон. Фонарь над нами скрипит на ветру. Внизу вода бьётся о гранит: раз, второй, третий. Я считаю эти удары, потому что если считать удары клокочущего сердца, можно сойти с ума. А мне нужно успокоиться...и сохранять самообладание рядом с этим Мистером "безэмоциональная скала".

Он не моргает. Ни одна мышца на лице не дрогнет. Светлые глаза смотрят на меня спокойно, почти лениво, как смотрят на снег за окном. Ни угрозы. Ни насмешки. Ничего.

И от этого «ничего» холод поднимается изнутри, от пустого желудка к горлу, медленно, как вода в затопленном подвале.

Пальцы сами находят край рукава чужой куртки и тянут его на ладонь. Ещё. И ещё. Будто ткань может меня спрятать.

Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Хоть что-нибудь.

Хуже всего не слово «устранение».

Хуже всего то, что по его лицу невозможно понять: он говорит серьёзно или просто наслаждается тем, как я боюсь.

А может, и то и другое сразу.

— Продолжайте, Марта.

Женщина послушно опускает глаза в папку, а я ещё несколько секунд не могу сдвинуться с места. Валенки будто примёрзли к камню.

Устранение.

Полное.