Я видела нечто похожее только на заставке у Даши в ноутбуке. Французский монастырь на скале посреди моря, она мечтала туда съездить. Во всех окнах горит жёлтый свет. Сотни окон, ряд над рядом. Из труб тянется дым. Запах доносится даже сюда, через воду: берёзовые дрова и что-то сладковатое, церковное, от чего першит в горле.

В брошюре Фонда это называлось «уникальная образовательная среда».

Катер сбавляет ход, и остров нависает над нами. Я сижу внизу, на мокрой скамье, в красном платье, и чувствую себя тем, кем меня привезли. Посылкой. Маленькой красной посылкой у подножия чего-то огромного и древнего, что не замечает таких, как я.

Причал здесь не деревянный, как на том берегу. Он сложен из огромных гранитных блоков, отполированных водой до блеска. Кто-то когда-то вытесал их, притащил по льду и уложил так плотно, что между ними не просунуть и лезвия.

От причала вверх, к воротам, поднимается широкая лестница. Сорок ступеней, выщербленных посередине тысячами шагов. Главные двери академии широко наверху распахнуты.

Катер ударяется бортом о покрышки на граните. Старик глушит мотор, и сразу становится тихо. Так тихо, что я слышу, как вода плещет о камень и как на ветру скрипит фонарь.

Двое парней в тёмно-синей форме стоят у края причала, по одному с каждой стороны лестницы. Они напоминают мне солдат: одинаковые короткие шинели, их руки сложены за спиной, подбородки горделиво подняты. Они не смотрят на меня. Смотрят сквозь меня, в озеро. Им лет по двадцать, как и мне.

Один из них молча подаёт мне руку.

На этот раз я её беру. Ноги все равно уже не держат, и я это знаю. Мне чертовски хочется погреться где-нибудь у камина с чашкой огромного какао в руках. С шоколадкой, мать их…Филипп всегда меня баловал моими любимыми шоколадками с кусочками фисташки.

Осторожно ступаю на гранит: каблук звякает о камень, звук улетает вверх по лестнице, и я поднимаю голову вслед за ним.

Лестница длинная, ступеней сорок. Наверху, у распахнутых ворот, в жёлтом свете третьего фонаря стоят еще двое.

Женщина в темной форме, высокий ворот ее блейзера достает до самого подбородка, а в руках она сжимает кожаную папку.

И мужчина.

Он стоит на верхней ступени и не спускается. Его темно-синий пиджак раскрыт нараспашку, руки он держит в карманах. Стоит он с важным видом, и явно ждёт, когда я поднимусь к нему сама.

Я ставлю ногу на первую ступень. Камень мокрый, по нему течёт талый снег. Каблук скользит, и я хватаюсь рукой за стену. Гранит ледяной, шершавый, обдирает ладонь.

Вторая ступень. Третья. Каблуки звякают о камень, и звук летит вверх, прямо к нему.

На пятой ступени нога уезжает.

Я падаю на колено. Удар отдаётся до самого затылка, а боль будто пронзает все мое уставшее и измученное тело. Колготки, и так рваные, лопаются окончательно, и на сером камне остаётся красный мазок.

Внизу двое парней в шинелях. Ни один не двигается.

Приказа не было. Здесь без приказа даже руку не подадут. Я будто в концлагере…

Я поднимаюсь, едва ли не взвыв от обиды. Вокруг мужчины или евнухи, черт возьми?! Колено горит. Смотрю на свои туфли: чёрные лодочки на тонком каблуке, я отдала за них три смены.

Снимаю одну. Потом вторую.

Ставлю босую ногу на камень, и холод бьёт в ступню так, что перехватывает дыхание. Я будто наступила на нож или на доску с гвоздями. Но нога не скользит.

Взяв туфли в руки, поднимаюсь. Пальцы на ногах немеют, потом начинают гореть. Пятнадцать. Дыхание сбивается, во рту ощущается привкус железа. Платье намокло снизу и хлещет по голеням.

Я не смотрю под ноги. Я смотрю на него.

И мужчина, который явно занимает здесь не последнее место, смотрит на меня всю дорогу. Ни разу не отводит глаз.

Тридцать.

Он становится ближе, и время останавливается.

Фонарь скрипит. На воротах хлопает на ветру флаг. В ушах тяжело и глухо бьётся кровь.

Он безупречен в своем долбанном величии и превосходстве, которое от него исходит. Высокий, я думаю, его рост не меньше метра девяносто. Широкие плечи не спрячешь даже за пиджаком. Тёмные волосы зачёсаны назад, часть на висках выбрита, а ветер упрямо выбивает одну прядь на лоб из его прически. Он её не поправляет.

Он совершенно не красивый. Нет. Красивый — это Арсений с юрфака, у которого ресницы длиннее моих. А этот… На этого смотришь, как на обрыв. Знаешь, что нельзя подходить к краю, но всё равно делаешь шаг.

Тридцать девять.

Я останавливаюсь на ступень ниже мужчины. Босиком, с туфлями в руке, с разбитым коленом, в мокром красном платье. Мне приходится задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Лицо горит, хотя от ветра у меня немеют губы.

Его взгляд медленно спускается вниз. На колено. На босые ноги на мокром граните. На туфли в моей руке. И медленно возвращается к лицу.

— Могла попросить помощи, — сухо произносит он.

Голос низкий, негромкий. Мне приходится прислушаться к его властному шепоту.