Она не отвечает. Но когда возвращается, в руке у неё небольшая коробочка. Она бросает её мне на грудь и у меня на миг сбивается дыхание.

Та же коробочка, что я видел в её гостиной на этой неделе, когда помогал собирать наборы «свидание вслепую с книгой».

Я ухмыляюсь.

— Только не говори, что собираешься заставить меня сегодня распаковывать ещё один подарок, Светлячок. Не уверен, что переживу.

Она закатывает глаза, но губы трогаются той мягкой, тайной улыбкой, которая, кажется, принадлежит только мне. Она вкладывает коробку мне в ладонь.

— Просто открой.

Я щелкаю крышкой. В полоске уличного света поблескивают изящные, старомодные часы, со стальным корпусом, местами отполированным временем до гладкости. Циферблат классический, но решает всё задняя крышка — крошечная гравировка у крепления ремешка: Tempus fugit (*Время бежит). Деталь, которую мог бы оценить только такой же помешанный на часах, как я.

Она уже рассказывала мне об этих часах, когда мы были в больнице. Призналась, что увидела их в винтажной лавке и сразу подумала обо мне. Но видеть их вот так — с гравировкой, зная, что она выбрала их для меня, — бьет сильнее, чем я ожидал.

— Мне очень нравится.

— Правда? — тихо спрашивает она. — Мне нравится, что тебе нравится.

Черт, в этих часах как-то слишком много любви для двоих, которые ещё ни разу не произнесли это слово вслух.

Я провожу большим пальцем по гравировке. Tempus fugit. Время летит. Господи, как же это попадает прямо в сердце.

— Дай угадаю, — я поддеваю её подбородок костяшкой пальца, усмехаясь. — Ты весь год таскала их с собой, смотрела на них и думала обо мне?

— Замолчи, — она толкает меня в плечо, но смеется, щеки порозовели, глаза блестят. — Я не скучала, — врёт. Безнадежно.

— Не скучала? — я касаюсь уголка её губ, целую медленно, со вкусом. — То есть это было просто... что? Невинное, но продуманное накопительство?

Она хлопает меня по груди, но я ловлю её руку и прижимаю к себе, чтобы она почувствовала, как у меня бьется сердце.

— Ты такая заноза в заднице, — выдыхает она.

— Да? — я снова целую её, глубже, настойчивее. — А ведь это ты даришь сентиментальные винтажные часы парню, по которому якобы не скучала. Выглядит как… привязанность, Светлячок.

Она пытается изобразить злость, но губы всё равно растягиваются в мягкой, усталой улыбке.

— И что теперь?

Я защелкиваю коробочку и ставлю её на тумбочку, потом перекатываюсь, оказываясь над ней в клубке одеял.

— А теперь, — шепчу, почти касаясь её губ, — продолжай дарить мне своё время. — Я прикусываю её нижнюю губу, вызывая тихий вдох. — А завтра увидишь, что я отдаю тебе своё.

Глава 28

Джунипер

Я просыпаюсь теплая, ломкая и до смешного счастливая — для человека, который упорно твердит, что не влюбляется в Лиама Харгроува. Но влюбляюсь. Вчерашняя ночь поставила последнюю, мягкую точку в гроб моего упрямства.

Его рука тяжело лежит у меня на талии, дыхание щекочет шею. Я чуть двигаюсь, проверяю, не сон ли всё это, но его хватка только крепнет, будто он чувствует: стоит мне попробовать выскользнуть, и он снова потянет меня обратно. Его нос зарывается за ухо, губы касаются волос.

— С Рождеством, Светлячок, — бормочет он, хрипло, сонно и с той самодовольной нежностью, от которой у меня ноет грудь.

— С Рождеством, — выдыхаю я, позволяя себе на один безрассудный миг утонуть в нем.

Его тело тяжелое и теплое, словно одеяло с утяжелителем, не дающее моим сомнениям пробиться наружу. Хотя они всё равно где-то рядом — тихие, крошечные искры неуверенности, что вспыхивают между нашими сердцами.

Вчера было всё. Да, секс — мой первый, его руки и губы на моей коже, его голос, шепчущий слова, которые я, наверное, буду прокручивать в голове вечно. Но было не только это. Были и часы — те самые, что я прятала от него месяцами, притворяясь, будто их купил Джаспер, хотя на самом деле я выбрала их для Лиама задолго до того, как поняла, как сильно хочу, чтобы он их оставил. Отдать их — значило показать сердце, по кусочку, без остатка.

Он шевелится позади, ладонью проводит по моему животу, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись лицом в мои волосы.

— Ты слишком громко думаешь, — бормочет он, сонно, с усмешкой.

Я тихо смеюсь.

— Прости.

— Ты говоришь так, будто собираешься перестать.

— Это часть моего обаяния. Идёт в комплекте.

Он смеется — низко, с самодовольством, и от этого его грудь вибрирует у меня под спиной.

— Отлично. Всё равно тебя оставлю.

Он говорит это как обещание. И самое страшное, что я ему верю.

Через несколько минут уютных объятий он всё же вытаскивает меня из постели — с кофе и поцелуями, укутывает моим любимым пледом и подталкивает в гостиную. На стене висит мой пряничный адвент-календарь, ловя утренний свет.