Я усмехаюсь, чувствуя, как внутри вспыхивает тепло, и закрываю ноутбук. Странно приятно делиться радостью от удачного вечера с ним, пусть даже анонимно.

Поднимаю взгляд и замираю. Лиам стоит, опершись о книжный стеллаж, с телефоном в руке, рукава закатаны до локтей. Он смотрит на меня тем самым взглядом, от которого у меня внутри все тает. Грудь сжимается. Он не двигается, пока я выключаю гирлянды и начинаю собирать бокалы у кассы. Просто следит за мной, будто запоминает каждое место, к которому прикасаются мои руки.

После того как кризис с просекко удалось уладить, Лиам настоял, чтобы вымотанная Шарлотта ушла домой пораньше, сказав, что поможет мне закончить вечер.

— Тебе правда не нужно было помогать, — говорю я, бросая в мусорку оставшиеся салфетки.

— Знаю, — отзывается он, уголок губ чуть поднимается. — Но мне нравится смотреть, как ты работаешь.

Я смеюсь, но сердце сбивается с ритма. Потому что я знаю, как именно ему нравится смотреть.

Когда я тянусь к гирлянде, все еще наполовину приколотой к окну, он отрывается от стеллажа и пересекает комнату в три спокойных шага.

— Оставь, — шепчет он, проводя костяшками пальцев по тыльной стороне моей руки. Под свитером пробегает дрожь.

— Я могу закончить… — начинаю, но его пальцы уверенно, но бережно обвивают мое запястье.

— Джунипер.

Мое имя в его голосе звучит как приказ и как обещание одновременно. Он вынимает гирлянду из моей руки и бросает на соседний стул. Потом легонько подталкивает меня назад, пока бедра не упираются в основание высокой катящейся лестницы, ведущей к полкам под потолок.

— Ты весь вечер только и делала, что взбиралась по ней вверх-вниз, — тихо говорит он, взгляд скользит от моих губ ниже. — И я не мог думать ни о чем, кроме того, как ты стоишь на ней… для меня.

Тепло вспыхивает где-то глубоко внутри.

— На лестнице?

Его темные, жадные глаза вспыхивают, будто поглощают весь свет вокруг.

— Ага, — отвечает он тихо, кивая вверх, туда, где лестница уходит к потолку. — Представь себя там, только для меня.

Я прикусываю губу, чувствуя, как все тело отзывается на его голос легким, тревожным током.

— Нас могут увидеть… — шепчу я, не в силах отвести взгляд.

Он усмехается, и его руки скользят под край моего свитера, едва касаясь кожи большими пальцами.

— Магазин заперт. Свет выключен. Здесь только мы.

И в тот же миг все мои попытки держать себя в руках сгорают без следа.

Его ладони ложатся на мою талию, большие пальцы касаются узкой полоски обнаженной кожи, где свитер чуть задрался. Он наклоняется ближе, кончиком носа скользя по моему, и шепчет:

— Поднимись для меня, Светлячок.

У меня подкашиваются колени, но я все же делаю, как он просит — ступень за ступенью, пока не оказываюсь на пятой перекладине, ровно на уровне, где его лицо оказывается напротив моего живота.

Его ладони медленно скользят вверх по моим бедрам, и он склоняется, чтобы легко, дразняще коснуться губами чуть выше колена, как будто каждое движение продумано до мелочей.

Его пальцы скользят под подол моей юбки, потом он цепляет пальцем край нижнего белья и тянет кружево вниз — ровно настолько, чтобы обнажить меня навстречу прохладному воздуху и его тёплому дыханию.

Он стягивает ткань с моих бёдер медленно, дразняще, так что по коже пробегает дрожь. Трусики сползают к щиколоткам, и он снимает их через мои ботильоны на каблуке, бросая на полку за собой, словно это пустяк.

— Черт, посмотри на себя, — шепчет он.

Его губы прижимаются к внутренней стороне моего колена, зубы слегка царапают кожу, и я невольно подаюсь вперед бедрами.

— Уже мокрая для меня.

Я крепче хватаюсь за деревянные перекладины лестницы, когда его широкие плечи проходят между моих бедер, раздвигая их. Он целует выше, и выше, и выше — горячая, настойчивая дорожка, от которой я извиваюсь, прижимаясь к перекладине.

— Держись за меня, детка, — шепчет он у самой кожи.

Его ладони скользят под мои бёдра, крепко обхватывая их, и он чуть приподнимает меня, наклоняя вперёд.

— Сейчас я сведу тебя с ума прямо здесь.

А потом его рот на мне. Язык двигается медленно и настойчиво, вычерчивая круги, от которых перед глазами всё плывёт.

Я судорожно вдыхаю, выгибаясь, лбом задеваю лестницу.

— Лиам…

Он низко, грязно стонет, будто один только звук моего голоса сводит его с ума.

— Хочу слышать, как ты теряешь контроль, Светлячок. Каждый твой звук.

Его язык скользит глубже, и я стискиваю перекладину так, что костяшки белеют. Он неумолим — то медлит, то становится жадным, потом снова мучительно замедляется, пока мои бёдра не начинают дрожать, и из груди вырывается тихий, отчаянный стон.

Он усмехается, и вибрация его смеха отзывается по всему телу искрами.