Я отворачиваюсь, возвращаясь к бутерброду, когда слышу её громкий вздох.

— Господи, — выдыхает она, хватаясь за грудь. — Лиам врезался в дерево?

Лиам. Врезался. В дерево.

В голове вспыхивает картина — Лиам, летящий с снегохода, удар, тело, падающее в снег, как кукла. Меня пронзает холод.

Лиам. Пострадал.

Ранен.

Мёртв?

Меня выворачивает. Воздуха не хватает.

— Что? — выдыхаю я, едва слышно. Желудок скручивает так, что я почти сгибаюсь пополам.

— Но он в порядке? — спрашивает мама и облегчённо кивает. — Слава богу.

Он в порядке. Не умер. Жив.

Она продолжает что-то говорить в трубку, но до меня не доходит ни слова.

Я резко встаю, бутерброд падает обратно на обертку. Хватаю сумку, пальцы дрожат.

— Джуни, куда ты… — начинает мама, но я перебиваю:

— Присмотри за магазином!

Не жду ответа. Уже хватаю ключи и выбегаю за дверь.

Через двадцать минут я влетаю на парковку больницы округа Саммит, визжа тормозами на повороте.

— Вдохни, Джунипер, — бормочу, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Не убей себя по дороге, пока проверяешь, жив ли он.

Лиам в порядке. Жив. Но это почти не облегчает боль в груди.

А если бы его не стало? И я так бы и стояла, делая вид, что не переживаю. Какой смысл оберегать сердце, если всё равно можешь потерять человека, не успев сказать хоть слово?

Резко выкручиваю руль, впихиваю машину в свободное место и, забыв поставить на «паркинг», чуть не въезжаю в соседний автомобиль.

— Простите! — выкрикиваю я ошарашенной женщине за рулем, хлопаю дверцей и несусь к входу.

Автоматические двери распахиваются передо мной, воздух внутри пахнет антисептиком и паникой. Каблуки стучат по блестящему полу, а дыхание сбивается.

— Лиам Харгроув? — выдыхаю я, хватаясь за стойку.

Медсестра поднимает глаза от монитора, чуть настороженно. — Его привезли недавно. Занавеска номер пять, — кивает в сторону.

Я не жду конца фразы, лавирую между каталками и капельницами, извиняясь вполголоса.

Пятая занавеска. Пусть с ним всё в порядке. Пусть всё в порядке.

Отдергиваю штору и замираю.

О, нет.

На койке лежит человек, точнее — мумия. В гипсе с головы до пят, видны только глаза и рот. Лицо в синяках, распухшее, но волосы тёмные, рост — как у Лиама.

— Лиам? — сиплю я, чувствуя, как подступают слезы.

Он не отвечает. Просто моргает. Дважды.

Слезы затуманивают глаза. Да, он жив, но это даже страшнее, чем я представляла.

— Господи, не могу поверить, что это случилось, — голос дрожит, и я нервно смеюсь. — Злюсь на тебя. За то, что напугал. За то, что вёл себя безрассудно. За то, что целовал меня вчера так, что я теперь не могу даже прикоснуться к тебе.

Он снова моргает. Вот и вся реакция.

Похоже, теперь у нас будет свой код: один раз — вода, два — чешется.

А я просто хочу, чтобы он коснулся меня. А теперь не сможет. Может, это наказание — за то, что я не бросилась в его объятия, когда он вернулся?

Я проглатываю ком и всё-таки говорю:

— Знаешь что, вот правда. Ты для меня что-то значишь. Всегда значил. Даже когда я не хотела этого признавать. Даже когда клялась, что забуду эту глупую влюблённость.

Позади раздается осторожное покашливание.

Если это медсестра — момент выбран отвратительно.

— Минутку, — говорю я, не отрывая взгляда от неподвижного лица. — Я должна это сказать.

Опускаюсь на стул у кровати.

— Те часы, что ты нашёл? Они были для тебя. Только не от Джаспера — от меня. Я увидела их в антикварной лавке и сразу подумала о тебе. — Провожу ладонью по щеке, стирая слезу. — Даже после прошлого Рождества я не переставала думать о тебе. И не знаю, как перестать.

— Светлячок.

Голос, низкий, знакомый до дрожи. Но он явно не из-под гипса. Он — за моей спиной.

Я медленно оборачиваюсь и вижу Лиама. Живого. Без гипса. В свитере и зимних штанах, с парой швов над бровью и самым самодовольным выражением лица, которое я когда-либо видела.

— Я имела в виду шестую занавеску, — зовёт из коридора медсестра. — Ой! Моя ошибка!

— Сколько ты здесь стоял? — выдыхаю я.

— Недолго, — уголки его губ дрожат. — Но, кажется, услышал всё.

— Господи, — я закрываю лицо руками.

Поворачиваюсь к несчастному мужчине в гипсе и шепчу:

— Простите, пожалуйста. — Потом сверлю Лиама взглядом и, не в силах выдержать унижение, пытаюсь проскользнуть мимо.

Он ловит меня за руку и тянет за настоящую шестую занавеску. На кровати лежит его куртка.

— Для человека, врезавшегося в дерево, ты выглядишь подозрительно целым, — говорю я, скрестив руки.

— Больше всего пострадало самолюбие, — ухмыляется он.

— Да ну? — фыркаю я. — Поверь, моё в куда худшем состоянии. Я, между прочим, чуть не разбилась, мчась сюда, как идиотка.

— Пять швов, — он касается брови. — Может, останется шрам. И волосы в этом месте вряд ли вырастут.