— Сядь. Я сам принесу.

Когда возвращаюсь, она сидит на краешке подушки, нервно теребя рукава кардигана, словно хочет спрятаться в нем. Я опускаюсь перед ней на колени, ставлю аптечку рядом.

— Все не так страшно, — бурчит она, пока я прикладываю прохладную ткань к ожогу. Шипит и сверлит меня глазами, будто я виноват.

— Иногда можно позволить кому-то о тебе позаботиться.

Она поднимает взгляд. Я вижу, как в ней борется желание поспорить, но слова так и не рождаются. Она просто следит за моими движениями, губы плотно сжаты.

Когда я заканчиваю, дую на обожженное место — наполовину, чтобы остудить, наполовину потому, что не могу удержаться. Ее дыхание сбивается.

— Вот, — тихо говорю я. — Как новенькая.

— Не зазнавайся, — отвечает она, но голос у нее мягче.

Я отстраняюсь, хотя она не просит. Взгляд цепляется за стопку неупакованных книг на журнальном столике.

— Что это?

— Призы для «Свидания вслепую с книгой». У меня мероприятие в выходные.

— Одной рукой ты их не упакуешь, — замечаю я. — Все испортишь.

Она фыркает.

— А ты, значит, эксперт по упаковке подарков?

Я поднимаю бровь.

— Помощь нужна или нет?

Она театрально вздыхает.

— Ладно. Но если испортишь стиль, все переделаешь заново.

— Договорились. — Я сажусь рядом, наши плечи почти касаются. — Какая тема?

Она протягивает мне книгу, пальцы скользят по моим.

— «Магия под омелой». Разберись, гений.

Я улыбаюсь и тянусь за скотчем.

— Эти руки кое-что умеют. С бумагой и лентой справлюсь.

Она закатывает глаза, но в уголках губ мелькает улыбка.

— Посмотрим.

Она включает телевизор. На экране — «Пока ты спал»: Сандра Баллок в огромном свитере, заснеженный Чикаго.

Идеально.

Мы работаем молча, если не считать реплик из фильма и ее редких ворчаний, когда я мну бумагу. Она командует, как будто я новичок в ее маленькой книжной империи.

— Меньше скотча, Харгроув. — Указывает пальцем. — Ровнее углы.

— Командирша, — бурчу я. — Из тебя был бы ужасный подчиненный.

Глаза у нее озорно блестят.

— Хорошо, что я начальница.

Она тянется за новой книгой, и из-под стопки падает маленькая бархатная коробочка. Я ловлю ее до того, как она успевает упасть.

— Что это? — спрашиваю, поворачивая в ладони.

Она замирает. Глаза мечутся от коробки ко мне.

— Это… ничего. Положи обратно.

Я все равно открываю. Внутри — винтажные часы. Лаконичные. Элегантные. Мой вкус, до мелочей.

— Джунипер, — грудь сжимается. — Ты думала обо мне, — вырывается прежде, чем успеваю сдержаться.

Она на мгновение теряет самообладание, потом выпрямляется.

— Не льсти себе, Харгроув. — Она выхватывает коробку, прижимая к груди, будто защищает не вещь, а чувство. — Я купила их еще осенью, когда выбирала мебель. Это для Джаспера — подарок лучшему другу. Поздравляю, ты сам себе испортил сюрприз.

Она вскидывает подбородок — упрямая, колючая, до боли знакомая.

Я не настаиваю. Не называю ложь ложью, хотя она у нее на лице — в краске на щеках и в том, как она избегает взгляда.

Просто киваю.

— Хорошо. Тогда сделаю вид, что удивлен.

— Вот и забудь, что видел.

— Трудно забыть то, что идеально, — говорю я, но она уже прячет коробочку за подушкой, будто ее никогда и не было.

Она снова включает фильм, делая вид, что вся сцена стерлась. Я беру новую книгу, сажусь ближе — так, что колени едва касаются.

На экране Сандра Баллок признается в любви Биллу Пуллману. Волосы Джунипер скользят по моей руке, она улыбается, когда я бормочу про кривой бант.

Она театрально вздыхает, глядя на очередную мою неудачу.

— Безнадежный случай, — говорит она, устало, но с теплом. Подбирается ближе, поджимая ногу под себя. — Дай сюда.

Тянется за книгой у меня в руках. Наши пальцы встречаются — кожа к коже. Внутри пробегает ток, и я вижу: она чувствует то же.

— Смотри, — она вырывает из моей руки ленту, бедро прижимается к моему. — Нужно сначала продеть вот так.

Я наклоняюсь ближе, делая вид, что не понимаю, просто чтобы наблюдать за ней. Даже с ожогом она ловко двигает пальцами, затягивая ленту.

— Потом поверни, держи большим пальцем… — она берет мою руку и ставит палец туда, куда нужно. Я уже не смотрю на подарок — только на ее губы, на то, как она прикусывает нижнюю, когда сосредоточена.

— И протяни петлю вот сюда… — Она заканчивает бант — аккуратный, без единой складки.

Когда поднимает глаза, замечает, как близко мы сидим. Но никто не двигается. Наши руки все еще переплетены лентой.

— Вот, — говорит она тише. — Теперь идеально.

— Неплохо, — шепчу я, но смотрю не на бант, а на нее. Она чувствует это — сглатывает, дыхание сбивается.

— Следующий твой, — произносит она, будто хочет вернуть расстояние. — Смотри не испорть.

Я беру новую книгу, пальцы еще помнят ее тепло.