«Римский турист приезжает в деревню и видит фермера с красивой сестрой».

Я заметил, как Грумио, собиравшийся натянуть поводья мула, резко остановился, словно поняв шутку. Конгрио же наслаждался своей новой способностью удерживать аудиторию.

«Эй, мужик! Сколько стоит ночь с твоей сестрой?»

«Пятьдесят драхм».

«Это просто смешно! Знаешь что: позволь мне провести ночь с девушкой, и я покажу тебе кое-что, что тебя поразит. Держу пари, я заставлю твоих животных говорить… Если нет, я заплачу тебе пятьдесят драхм».

«Ну, фермер думает: «Этот человек сумасшедший. Я его обману и соглашусь».

«Он не знает, что римлянин обучался искусству чревовещания».

Римлянин считает, что здесь он сможет хоть немного развлечься. «Дай мне поговорить с твоей лошадью, крестьянин. Здравствуй, лошадь. Скажи мне, как твой хозяин с тобой обращается?»

«Довольно неплохо», — отвечает конь, — «хотя руки у него довольно холодные, когда он гладит меня по бокам...»

Пока Конгрио говорил, я мог разглядеть сквозь маску, что Филократ выглядел ошеломленным, в то время как Грумио кипел от ярости.

«Это замечательно», — соглашается фермер, хотя он и не совсем убежден.

«Я мог бы поклясться, что действительно слышал голос своей лошади. Покажите мне ещё раз».

Римлянин тихонько усмехнулся про себя. «Тогда давай попробуем твою славную овечку.

Привет, овечка! Как твой хозяин?

«Неплохо», — говорит овца, — «хотя руки у него на вымени довольно холодные, когда он меня доит...»

Филократ изобразил на лице застывшую ухмылку, гадая, когда же закончится эта незапланированная пытка. Грумио же стоял, словно скала, и слушал, словно не веря своим глазам. Конгрио никогда в жизни не был так счастлив.

«Вы меня убеждаете», — говорит фермер.

«Римлянин сейчас в полном восторге. Я так и знал. Сделаю ещё один, и тогда твоя сестра будет моей на вечер. Привет, верблюд. Ты прелестное создание. Скажи мне...»

Прежде чем он успел что-либо сказать, фермер в ярости вскочил. «Не слушайте его! Верблюд — лжец!» — кричит он.

* * *

Кто-то еще подпрыгнул.

С криком ярости Грумио бросился на Конгрио. «Кто тебе его дал?» Он имел в виду свой свиток шуток. Должно быть, Елена одолжила его Конгрио.

«Это моё!» — издевался Грумио, расклеив афишу. Он спрыгнул со скалы и запрыгал по сцене, оставаясь вне досягаемости. «Оно у меня, и я его сохраню!»

Мне пришлось действовать быстро. Всё ещё в костюме призрака я вышел на ринг. В тщетной надежде убедить публику в том, что моё появление было намеренным, я размахивал руками над головой и бежал странной, подпрыгивающей походкой, изображая из себя призрака отца Мошиона.

Грумио понял, что игра окончена. Он бросил Конгрио. Резко развернувшись, он схватил Филократа за ботинок, резко вывернул ногу и сдернул с мула. Не ожидавший нападения Филократ с грохотом рухнул на землю.

Вороны одобрительно закричали. Это было не смешно. Филократ упал лицом вниз. Его красивое лицо было бы испорчено. Если бы только нос был сломан, ему бы повезло. Конгрио перестал скакать, подбежал к нему и потянул к боковой нише, из которой появился Транио, тоже потрясённый. Вместе они вынесли потерявшего сознание актёра с арены.

Публика была в восторге. Чем меньше актёров оставалось на ногах, тем больше они радовались.

Игнорируя спасение Филократа, Грумио пытался сесть на мула.

Я все еще спотыкался о длинный подол своего костюма, наполовину слепой из-за маски.

Я боролся, слыша взрывы смеха толпы, и не только из-за моих выходок.

Грумио не учел мула. Когда он занес ногу, чтобы сесть, животное отшатнулось в сторону. Чем больше он пытался дотянуться до седла, тем сильнее оно уводило его прочь.

Веселье взлетело до небес. Это выглядело как намеренный трюк. Даже я замедлил шаг, чтобы посмотреть. Подпрыгивая от разочарования, Грумио последовал за мулом, пока они не столкнулись лицом к лицу. Грумио повернулся, чтобы снова подойти к седлу, но тут мул резко развернулся, толкнул его в спину своим длинным носом и сбил с ног.

Ржа от восторга, мул ускакал с места происшествия.

Грумио был акробатом. Он приземлился лучше Филократа и тут же вскочил на ноги. Он повернулся, чтобы последовать за мулом и сбежать пешком – как раз в тот момент, когда Талия захлопнула перед ним дальние ворота. Созданные для удержания диких зверей, они были слишком высокими, чтобы через них перелезть. Он развернулся – и встретил меня. Всё ещё одетый как призрак, я старался занять достаточно места, чтобы заблокировать ему выход в другую сторону. Проход позади меня зиял как минимум двенадцати футов шириной, но члены труппы толпились в нём, горя желанием увидеть, что происходит. Они не пускали его.

Теперь остались он и я.

Вернее, даже больше: появились ещё две фигуры. В последней сцене на арене это были он и я, а также Муса и жертвенный ребёнок.

Ансамблевая игра высочайшего качества.

LXXIII