У меня не было доказательств. Но я чувствовала, что права. Осталось придумать, как убедить в этом завтрашних судей.

За мужеубийство здесь полагается казнь. Ульяну, то есть меня, должны закопать в землю по самую голову и оставить так умирать. Но сейчас зима, снег, мороз. Вряд ли кто-то захочет долбить киркой мерзлую землю. Скорее всего придумают что-то другое, не менее дикое. Может, привяжут к столбу и водой насмерть зальют?

Я вспомнила, как очнулась во дворе в мерзлой луже. Теперь знала, почему так случилось — свекровь приказала пытать Ульяну, чтобы та созналась в убийстве. Вот откуда синяки и кровоподтеки. Ей выкручивали руки. Она потеряла сознание, и сумасшедшая старуха приказала поливать ее водой, пока не очнется.

Видимо, не очнулась. Иначе меня бы здесь не было.

О том, что я сама умерла в своем времени, на грязном полу поликлиники, истоптанном тысячей ног, думать совсем не хотелось. Не самая красивая смерть. Но раз судьба дала второй шанс и даже тело, которое почти в три раза моложе моего прежнего, я сделаю все, чтобы спастись.

Не ради себя, а ради этой девочки, которая так и не успела пожить.

От раздумий меня отвлекли шаги.

Я замерла, вглядываясь в рассеянный свет, появившийся в щелях, и насторожилась. Шаги были быстрыми, нетерпеливыми. Кто-то шел сюда — несколько человек.

Донеслись голоса:

— ...тут она, матушка. Всю ночь лежала без движения, я заглядывал к ней, как вы велели. Думал, что померла.

— Померла бы — дешевле было. Но она живучая, гадюка. Я же говорила, в ней бесовская сила.

Я узнала говоривших. Первый — Федька, который меня водой поливал. Вторая — Пелагея Ефремовна, и он эту ведьму матушкой называет.

Дверь открылась с противным скрипом. В проеме показалась свекровь. Все в той же тяжелой шубе, в которой я ее уже видела во дворе, и в том же головном уборе, который делал ее похожей на языческую жрицу.

Позади нее топтались двое мужчин. Один — в кафтане с кожаными нашивками, с бумагой в руках. Второй — в простой овчине, с бердышом на плече. Оба смотрели на меня без выражения, как на мебель.

Свекровь шагнула внутрь, нагнулась ко мне. Дышала она тяжело, то ли шуба была слишком тяжелой, то ли грехи, но каждый вдох давался ей через силу.

— Очухалась, отравительница? — прошипела она, кривя тонкие губы.— А я уж думала, ты от нас на тот свет сбежала. Не выйдет. Перед судом отвечать будешь!

Я сморщилась, учуяв исходящий от нее запах ладана, свечного воска и сухих трав, которыми пересыпали одежду от моли.

— Ты убила моего сына, — она не говорила, а выплевывала слова, будто хотела меня ими обжечь. — Ты, дьявольское отродье, отравила Семена! Кроме тебя некому. Бог шельму метит!

Резко подавшись вперед, она схватила меня за ворот тулупа и дернула вниз. Ветхая ткань затрещала, холодный воздух коснулся ключиц. Я хотела отпрянуть, но свекровь ткнула пальцем мне в шею.

— Смотрите! — завопила она, оборачиваясь к мужчинам. — Смотрите, я правду вам говорила, это печать Аспида! Она дочь сатаны! Это она сгубила моего Семенушку!

7. Иллюстрация

Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба "Неидеальная попаданка".

Юлия Зимина "Иномирная колючка его высочества"

8

Я пыталась отодвинуться от нее, вырваться. Но старушечьи пальцы, скрюченные как когти гарпии, намертво вцепились в тулуп.

Видеть, что там на шее, я не могла. Но прекрасно осознавала, о чем идет речь. О родимом пятне Ульяны.

Когда я ощупывала его, то поняла только, что оно большое, с рваными краями, будто старый ожог. Но сейчас в воспоминаниях всплыло и то, как оно выглядит: темно-коричневое, сморщенное, формой похожее на змею. Свернутую и готовую к броску.

— Это просто родинка! — хрипло выкрикнула я, отталкивая старуху. Откуда только силы взялись. — Обычная родинка! А никакая не печать!

От неожиданности Пелагея Ефремовна выпустила тулуп и застыла. Ее глаза наполнились изумлением, будто это куча соломы заговорила.

— Что ты сказала? — прошипела она, ловя воздух ртом.

— Я сказала, что это родимое пятно. Просто пятно, — повторила я, проталкивая слова сквозь пересохшее горло, четко выговаривая каждое слово. — У многих людей есть родимые пятна. Это не делает меня убийцей. Лучше скажите, почему вы ничего не делали, когда ваш сын умирал? Просто сидели и ждали.

Она шагнула назад. Ее лицо исказилось, сначала от удивления, а потом его сменил гнев.

— Ты смеешь меня попрекать? — завопила она, брызгая слюной, и набросилась на меня. — Ты, змея, смеешь обвинять меня, мать? Я своими глазами видела, что ты не стала пить вино с моим сыном, и слуги видели. Могу перед Богом поклясться. А твоим словам веры нет, ты дочь сатаны — лжеца и клеветника!

Она вцепилась мне в волосы с застарелой, отработанной злобой — будто делала это не раз. Я не могла вырваться, только шипела от боли. Но внезапно кто-то оторвал ее от меня.