В голове еще крутились обрывки чужого прошлого: раннее сиротство, жизнь в услужении, грубый муж, его ревность, побои… Косые взгляды, сплетни, свекровь, которая ненавидит невестку, считая ее проклятой, а потому — неспособной зачать.

За что же так доставалось Ульяне?

Я машинально коснулась шеи. Того места, на которое смотрел Игнат, когда сказал, что я меченая. Пальцы были ледяными, но нащупали, что кожа с одной стороны отличается. Невус… И, похоже, большой. Ульяна с ним родилась.

Обычное родимое пятно, судя по всему, неправильной формы.

«Знак Аспида» — всплыло из глубин чужой памяти. Так его называли…

Внезапно в голову ударила мысль, что я не чувствую пальцы ног. Страх обморожения заставил меня резко сесть. К черту невус, надо спасать свои ноги!

— Нельзя, нельзя сдаваться! — прошептала я вслух, желая подбодрить себя. Мой голос в темноте прозвучал тверже, чем я ожидала. — Давай, Уля, ты пережила инфаркт, и это переживешь. Подумаешь, семнадцатый век. Справишься!

Слова звучали глупо, но они помогли. Я почувствовала, как липкий страх отступает, а вместо него приходит твердая, злая решимость. Я не собиралась умирать. Не здесь. Не в этом вонючем сарае. Не так. А потому с остервенением принялась растирать ноги.

Кожа под пальцами казалась бесчувственной. Это был плохой знак. Поэтому я терла ее, пока она не начала гореть. Сначала ступни, потом — икры.

Это было мучительно: тысячи иголок впивались в пальцы, жгли кожу, заставляли шипеть сквозь зубы. Но я терпела, потому что знала — если не растереть, можно остаться без ног. И тогда я точно не выживу.

Когда боль стала невыносимой, я остановилась и просто лежала, глядя в потолок. Вернее, в темноту, которая там была.

Где-то в углу пищали мыши — тонко, на одной ноте. Этот звук раздражал, не давал сосредоточиться. Я слышала, как они шуршат соломой, и старалась не думать о том, что они переносят заразу.

Ветер завывал в стенах, просачивался сквозь неплотно пригнанные бревна, щипал ледяными пальцами. Я зарылась от него в солому, как говорил Игнат. Но это мало чем помогло. Еще и мокрая телогрейка не грела. В итоге я просто сжалась в комок.

Лежа так, попыталась вспомнить, что знаю об этом времени. С досадой поняла: ничего. Никогда не интересовалась историей.

Ладно, попробуем иначе.

Закрыв глаза, погрузилась в воспоминания Ульяны, отыскивая нужные крохи и игнорируя ее личную жизнь. Слишком несчастную, чтобы мне хотелось в ней копаться.

«Февраля… лета 7156 от Сотворения мира».

Сердце замерло.

Царь Алексей Михайлович… соляная пошлина… споры о перстах… стрелецкие караулы…

И как это все должно мне помочь?

Я знала, как лечить животных. Как вправлять суставы, обрабатывать раны, определять болезнь по запаху и поведению. Знала, что делать, если у коровы вымя налилось огнем, а у собаки начались судороги. Но я понятия не имела, куда меня занесло и как выжить в мире, где обычный невус считают отметиной дьявола!

Накатило отчаяние. Я закрыла глаза и почувствовала, что тело начинает сдаваться.

Несмотря на все попытки согреться, меня сотрясала дрожь. Крупная, неконтролируемая. Я не могла остановить ее, как ни старалась. Мышцы сводило, суставы ныли, пальцы ног постепенно теряли чувствительность, хотя я только что их растирала.

Потом стали путаться мысли. Сознание поплыло, и я поняла, что засыпаю.

Нельзя! — я встряхнулась. — Нельзя спать! Если засну — замерзну и уже не проснусь!

Но тело не слушалось. Меня будто медленно, неотвратимо спеленывали тяжелым одеялом. Я проваливалась в сон против собственной воли.

Где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Зачем бороться? Это бессмысленно…»

И тут же ее перебила другая: «Нет! Встряхнись, тряпка! Ты выживала всю жизнь. Выживешь и сейчас!»

Но я уже не могла ответить ни той, ни другой. Сон накрыл меня, черный и холодный, как вода в проруби.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, несколько часов. Очнулась я от света, ударившего в лицо, и громкого голоса, который бесцеремонно ворвался в мой сон.

— Эй, жива?

Голос был знакомым. По крайней мере я его уже где-то слышала.

Попыталась открыть глаза. Но веки отказывались подниматься. Ресницы слиплись, потому что влага на них превратилась в корочку льда. Пришлось приложить усилия.

Первое, что я поняла: свет просачивался из приоткрытой двери. Второе: в этом свете стоял мужчина.

Его силуэт был темным, размытым. Я не сразу узнала его — мои глаза привыкли к темноте, сейчас яркий свет резал их, заставляя щуриться.

Пытаясь сфокусироваться, я моргнула. И тогда разглядела: рыжая борода, широкие плечи, шрам, который шел от скулы до самого уголка губ.

Игнат.

Его взгляд скользил по моему лицу, по рукам, по телогрейке с темными пятнами, которые так и не высохли.