Тот кивнул:

— Обыскивали, государь Иван Петрович. Вот, нашли. Порошок из корня аконита.

9. Иллюстрация

Ульяна Берестова

Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Полина Нема "Проклятая хозяйка драконьего улья"

10

Он пододвинул к воеводе небольшой кожаный мешочек, затянутый шнурком, и продолжил:

— Собаке дали, сразу померла. И признаки те же, что были у боярина по свидетельству очевидцев.

Воевода к мешочку не притронулся, наоборот, брезгливо отодвинулся и руки подальше убрал. Взглянул на меня:

— Что скажешь на это, боярыня?

— Скажу, что первый раз вижу, — заявила я со всей убежденностью, на какую была способна. — Это не мое!

— Врет она! — перебила свекровь. — Эта дрянь весь наш род извести задумала! Ее нужно казнить!

Я поняла, что меня не слушают и не слышат. Что бы я ни делала, как бы ни пыталась доказать свою невиновность — они уже все решили. Слуги сказали то, что велела свекровь. Мешочек с ядом нашли там, где она приказала его положить. Этот суд был обычным фарсом, не более.

— Пусть покажет свою сатанинскую метку, — приказал воевода.

Охранник тут же сорвал с меня тулуп, бросил на пол. Я не успела и рта раскрыть, а свекровь уже закричала, подаваясь через стол и тыча в меня скрюченными пальцами:

— Я говорила вам! Говорила! Разве невинную душу Господь так пометит? Змеюка она! Подколодная!

Воевода тоже наклонился вперед. Его взгляд скользнул по моей шее, и я увидела, как он слегка побледнел. Еще один суеверный дурак.

— От змеюки слышу! — огрызнулась я, отталкивая руки свекрови. Каюсь, нервы не выдержали. — Это родимое пятно! Я родилась с ним!

— Молчать! — рявкнул воевода. — Дьяк, огласи приговор.

Дьяк развернул бумагу и, глядя куда-то поверх моей головы, начал монотонно бубнить:

— Понеже муж убит зельем кореньевичем, а на теле жены знак нечистый, что людям в порубежье ведомо. А посему — утопить, дабы земля не принимала кровь отравительницы…

За моей спиной скрипнула дверь. Раздался стук палки и сухой, надрывный кашель...

Я обернулась, но это был всего лишь старик. Худой, сгорбленный, с длинной седой бородой, которая висела почти до пояса. На нем была черная ряса, потертая и залатанная, и тяжелый деревянный крест на груди. Опираясь на клюку, ступая медленно и тяжело, он направился к нам.

— Феодосий? — удивился воевода. — Ты чего пришел?

— Я пришел, государь Иван Петрович, — ответил старик сипло, но твердо, — чтобы не дать вам совершить грех.

— Грех? — переспросил воевода. — Какой грех?

— Казнить невиновную — грех, — сказал Феодосий. — А казнить брюхатую — смертный грех. По закону, коли жена чреватая — жди родов. Не погуби две души, воевода. Господь спросит.

Свекровь застыла. Ее лицо побледнело — не от страха, от гнева.

— Что ты плетешь, старый? — прошипела она. — Она не брюхата. Она худая, как щепка!

— Сенные девки лучше знают, — Феодосий спокойно взглянул на нее. — Они прибежали ко мне утром. Говорят, у боярыни Ульяны уже третий месяц нет очищений. Она бледная, тошнит ее по утрам. Она беременна.

Я потрясенно уставилась на старика.

Беременна. Я. Которая никогда не рожала, не воспитывала детей, которая привыкла жить одна… И я ношу под сердцем чужого ребенка?

Как такое возможно? Неужели прежняя Ульяна не знала об этом?

Я вспомнила, как трогала живот и удивлялась его необычной твердости. Думала опухоль, а это ребенок. Маленький, еще незаметный.

Он был там. Внутри меня. Может, это он призвал мою душу, когда душа его матери отлетела?

Неосознанным жестом я прикрыла живот.

Феодосий повернулся ко мне. В его глазах мягко светилось сострадание.

— Ты носишь дитя, дочка, — сказал он. — Наследника рода Берестовых. Господь тебя не оставил.

В горнице на долю секунды повисла мертвая тишина. А затем ее разорвал вопль свекрови.

— Врет! — завопила она. — Старик врет! И девки врут! Вы все сговорились! Она не может быть беременна!

— Проверьте, — Феодосий оставался невозмутим. — Позовите знахарку.

Воевода вздохнул и махнул рукой.

— Зовите повитуху.

Первыми появились служанки, отвели меня за печку. Кое-кого из них я узнала — они прислуживали Ульяне. Видимо, те самые «сенные девки», о которых говорил Феодосий. Они избегали смотреть мне в лицо, будто чувствовали вину. Я это заметила, но ничего не сказала.

Через несколько минут вошла пожилая женщина в темном платке. Она подошла ко мне, бесцеремонно задрала рубаху, ощупала грудь и живот.

Ее пальцы были холодными и грубыми, движения — резкими.

В тот момент я даже не знала, что хуже — эти ощупывания или то, что мужчины смотрят на меня через щель между ситцевых штор. Унижение разливалось по телу, кровь пульсировала в висках, щеки горели. Но я стиснула зубы и молча терпела, потому что от слов этой женщины зависела моя жизнь.