— Брюхата, — сказала она, выходя к судьям.

Опуская рубаху, я глянула вниз, на свое тело.

В голове все еще не укладывалось, что там, внутри меня, растет человек. Маленький, беспомощный. Будущий сын или дочь. И что я теперь его мать.

Когда меня вывели из-за печки и поставили перед столом, Пелагея была белой как снег. Ее глаза горели, как у зверя перед прыжком, а костлявые пальцы сжимались и разжимались, будто она представляла, как сжимает в них мое горло.

Воевода вздохнул, погладил бороду и повернулся к ней:

— Ну что, боярыня, закон есть закон. Брюхатую не казнят до родов.

Потом окинул меня придирчивым взглядом. Задержал его на животе. А я задержала дыхание, понимая, что в этот миг он решает мою судьбу и судьбу будущего малыша.

— Что ж, — начал он медленно, будто обдумывая каждое слово, — приговор мой таков: сослать боярыню Ульяну в земли сибирские, в город Тобольск.

Сибирь? Тобольск? Я знала, что это значит — глушь, холод, смерть. Но в голосе воеводы не было сочувствия. Только холодная констатация факта.

— Пусть тамошний воевода назначит, в каком остроге ей родов дожидаться, — продолжил он тем же тоном. — А чтоб раньше срока не померла, назначить ей пристава. Пусть в дороге сторожит. Заодно и казнь исполнит, когда срок придет.

10. Иллюстрация

Пелагея Ефремовна

Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Лилия Орланд "Попаданка на службе Российской империи"

11

Значит, казнь не отменят. Ее лишь отложили.

К горлу подкатила тошнота. Я покачнулась и стала медленно оседать. Но упасть не упала — кто-то успел меня подхватить.

Руки были знакомые, крепкие. Этим рукам хотелось довериться. И хотя я уже поняла, что в моей ситуации никому нельзя доверять, все же подняла голову и с робкой надеждой уставилась на Игната.

Стрелец смотрел в сторону, сдвинув брови.

— А кто ее повезет? — спросил дьяк.

Воевода кивнул на нас:

— Да вот он пусть и везет.

Игнат резко выпрямился и убрал руки так быстро, что я вновь едва не упала. На этот раз успела схватиться за стол.

Лицо стрельца осталось непроницаемым, но я услышала, как скрипнули зубы.

— Почему я? — процедил он недовольно.

— Потому что на тебе самом грех висит. Вот и поедешь его замаливать, — сказал воевода. — Отвезешь боярыню и присмотришь за ней, чтобы не сбежала и не померла раньше срока. А не справишься — ответишь головой.

Игнат перевел на меня раздраженный, усталый взгляд. Судя по этому взгляду, он вообще женщин не чествовал. А такая, как я, была для него обузой. Мешком, который ему приказали доставить на другой конец страны. Но бросить этот мешок он не мог, хотя очень хотел.

Ничего не сказав, он развернулся и вышел. Хлопнула дверь. Я вздрогнула от громкого стука.

Ко мне шагнул охранник с бердышом.

— Идем, боярыня, — сказал он, глядя в сторону. — Время вышло.

Взял меня под руку и повел к двери. Я шла на негнущихся, ватных ногах, почти не осознавая, что вокруг происходит. Внутри бушевала паника, смешанная с ужасом и странным, доселе неведомым чувством.

Я беременна. Я жду ребенка. От человека, которого в глаза не видела. И этого ребенка его родная бабка хочет убить вместе со мной! Как убила его отца.

На пороге я замедлила шаг, обернулась.

Пелагея уже поднялась с места, но из-за стола не вышла. Уперлась в него ладонями и смотрела мне вслед. Единственная из всех, кто здесь был.

Дьяк и воевода о чем-то тихо переговаривались, забыв обо мне как о случайной помехе. Старик Феодосий что-то спрашивал у повитухи. И только свекровь не спускала с меня глаз, горящих такой ненавистью, что я даже на расстоянии почувствовала, как она обжигает.

Губы Пелагеи шевелились. Она что-то шептала — я не слышала что. Но явно не пожелания хорошей дороги.

Наши взгляды встретились. Несколько мгновений я смотрела в ее глаза, пытаясь понять, что ею руководило. Не поняла. Отвернулась и вышла из горницы.

Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком. Дерево ударилось о дерево, дрожь пробежала по половицам и отдалась в босых пятках — будто точку поставила. Голоса судей стихли, взгляд свекрови пропал. Только сопение охранника за спиной говорило, что я не одна.

Пальцы ног рефлекторно поджались. Пол был холодным, но не таким холодным, как снег, в который мне предстояло ступить.

Я замерла посреди сеней, не решаясь шагнуть на улицу. Уставилась на тяжелые двери, за которыми ждал мороз. Просто стояла, глядя в одну точку, и пыталась дышать. Вдох — колючий, как стекло. Выдох — облачко пара, которое тут же тает в сыром воздухе сеней.

— Иди, — подтолкнул охранник.

Но в этот момент из темного угла кто-то метнулся мне под ноги.