Он хмыкнул и наконец-то опустил голову. Его карие глаза встретились с моими. На этот раз взгляд был долгим, внимательным, потом Игнат кивнул, словно бы про себя.

— Мне все равно, — сказал он. — Я здесь не для того, чтобы судить. Я здесь, чтобы ты дожила до суда, иначе мне не поздоровится.

— И когда будет суд?

— Когда воевода приедет.

Немного помолчав, Игнат добавил:

— Принесу еды. Силы тебе понадобятся.

Когда за ним захлопнулась дверь и раздался стук опустившегося засова, я вполголоса выругалась.

Суд. Какой суд может быть в это время? Зашьют в мешок и бросят в воду. Всплывет, значит виновна. Не всплывет — ну что ж, Господь, прими невинную душу.

Ситуация казалась безвыходной, безнадежной. Меня охватило чувство, что я совсем ничего не могу. Ни сбежать отсюда, ни доказать свою невиновность. Неужели вот так все и закончится?

Нет! Я должна что-то придумать. Но что? Мысли путались.

Вернулся Игнат. Поставил передо мной миску с мутным варевом, от которого шел запах перестоявшей кислой капусты, и сразу ушел.

Есть эту бурду совсем не хотелось. Но я понимала, что это единственная еда, которую могу получить. Поэтому поднесла миску к губам и, стараясь не вдыхать, пригубила. Горячая жижа обожгла горло, но я продолжила пить, потому что хотела согреться. Закончив, закуталась в тулуп, легла на солому и закрыла глаза.

Время тянулось мучительно медленно. За дверью шла обычная для этого времени жизнь. Лаяли собаки, ржали кони, скрипел колодезный ворот. А я лежала, стараясь не вдыхать холодный воздух слишком глубоко, и размышляла о том, что вряд ли мне выделят адвоката. Придется самой защищать себя на этом «суде».

Еще и живот то урчал, то сжимался от голода. Ощущение было неприятным, болезненным. Я засунула руку под тулуп, под рубаху, положила поверх живота, надеясь, что тепло моей ладони успокоит это нытье. И удивилась.

Живот оказался тверже, чем должен быть. Я надавила пальцами — и под ними что-то отозвалось. Маленькое, почти незаметное, но ощутимое.

Внутри меня что-то было.

— Только бы не опухоль, — замирая, прошептала я в темноту. — С остальным справлюсь… Если выживу…

За дверью раздались шаги. Тяжелые, грузные, неторопливые. Кто-то шел сюда, и не один — несколько человек. Снова старая ведьма?

Резко сев, я прислушалась, но женского голоса не было слышно. Кто-то кашлянул. Кто-то сказал: «Давай, отпирай». Стукнул засов, дверь открылась.

Я замерла. В проеме стояли Федька и тот мужик с бердышом на плече.

— Вставай, боярыня, — сказал он. — Воевода прибыл. Судить тебя будут.

— А обувь? — услышала я свой слабый голос. — Мне дадут обувь?

— Так иди. Все равно тебе недолго осталось, убийца.

Он шагнул ко мне и грубо толкнул в плечо. Я встала на ноги и чуть не упала — соломинки впились в кожу ступней.

На улице было светло и морозно. Вокруг суетились люди в шубах и тулупах. На меня никто не образал внимания. Я будто не существовала.

Охранник повел меня через двор, прямо по хрустящему снегу. Через несколько шагов я перестала чувствовать пальцы — они просто онемели, как будто их не было. Но я продолжала идти, щурясь от яркого света, и думала только о том, чтобы не упасть. Если упаду, могу уже не подняться.

Меня ввели в большой дом. Тот самый, где жили Берестовы. В ту самую горницу, где умер Семен. Здесь было душно и жарко — топилась печь. Тяжелый воздух, насыщенный неприятными запахами, лип к языку. А за длинным столом, на этот раз без скатерти и посуды, сидели люди.

Справа — свекровь, рядом с ней — дьяк с козлиной бородкой. А место хозяина занял толстый мужчина в богатом кафтане, с красным, заплывшим лицом и маленькими глазками, которые сейчас осматривали меня с ленивым любопытством. Воевода.

Я замерла на пороге, глядя на них. Охранник нетерпеливо толкнул меня в спину, чтобы я встала перед столом. Но стоило шагнуть на теплые половицы, как замерзшие ступни пронзила боль.

Она была внезапной и сильной, будто тысячи игл впились мне в кожу. Я покачнулась и схватилась за стол.

Воевода чмокнул губами.

— Ну, боярыня. Значит, не признаешься, что ядовитого зелья мужу в вино подложила?

Голос у него был басовитым, но вялым, будто он уже устал от этого разговора.

— Не признаюсь! — выдавила я через силу.

Голос был хриплым, почти беззвучным. Я прочистила горло и повторила:

— Меня оклеветали. Опросите слуг. У меня не было доступа к вину. Я ничего не могла ни подсыпать, ни подложить.

Свекровь усмехнулась. Ее губы сжались в тонкую линию.

— Так слуги и указали на тебя, змею подколодную, — произнесла она с нажимом. — Ты с ним рядом сидела, а вина пить не стала. Значит, знала, что оно отравлено!

— Так и вы не пили, — напомнила я. — Может, это вы отравили?

— Дрянь! — старуха вскочила, но наткнулась на взгляд воеводы и нехотя села обратно. Процедила, обжигая меня ненавидящим взглядом: — Я уже десять лет пост держу. Не пью вина и не ем скоромного. Все это знают!

Воевода посмотрел на дьяка:

— Обыскивали ее вещи?