Это была не просьба и не предложение. Может, поэтому мое тело подчинилось раньше, чем я осознала движение — откатилась к стене и вжалась в нее спиной.

В тесном пространстве сторожки звон сабель был оглушительным — он бил по ушам, отдавался в висках. Игнат крутился, уворачивался, но я видела: его теснят. Нападавшие наседали с обеих сторон. Еще шаг — и один окажется у него за спиной.

А третий — тот, которого он откинул вначале — уже очухался и повернулся ко мне. Грязный, заросший черной бородой по самые уши, с безобразным клеймом на лбу, он смотрел на меня мутным взглядом и ухмылялся, демонстрируя желтые зубы.

— А ты, милая, сиди смирно, — сказал он, делая шаг ко мне. — Мы тебя не тронем. Только добро отдайте — и уйдем.

Он протянул руку, желая схватить меня за горло или плечо. Я увидела перед собой его пальцы — грязные, с черными ногтями — и уже ни о чем больше не думала. Меня словно кто-то толкнул изнутри. Кто-то заставил действовать.

Может, это сработал инстинкт выживания. А может — та маленькая жизнь во мне, которую я поклялась сберечь.

Нащупала рукой битый горшок, который заприметила еще вечером, и схватила за край, молясь, чтобы хватило сил. А когда разбойник навис надо мной — со всей дури, не целясь, ударила его по голове.

Удар был глухим, влажным. Горшок треснул в руках, я ощутила отдачу. Она прошла через запястье и локоть, до самого плеча. Рука на миг онемела. А разбойник не издал ни звука. Просто сложился пополам, как тряпичная кукла, и рухнул лицом мне в подол.

Я отрешенно глянула вниз, на его голову.

На темное пятно, расплывающееся по моей рубахе.

Потом на горшок, который зачем-то вновь занесла для удара, и на свои дрожащие руки.

Нападавший не шевелился. И, кажется, не дышал…

Я сипло втянула ртом воздух.

У дверей что-то грохнуло. Я вскинула голову и увидела Игната.

Он, тяжело дыша, стоял над вторым разбойником. Сабля в его руке была красной, кровь стекала по лезвию на земляной пол. А третий уже лежал неподвижно поперек входа — видимо, пытался сбежать.

Наши взгляды встретились. Несколько мгновений единственным звуком в сторожке было наше дыхание — мое и его. Потом он посмотрел на тело, лежащее ничком у меня меж колен. А я — на два трупа у его ног.

Мы оба не могли осознать то, что случилось.

— Жива? — выдохнул он низко, с хрипотцой.

Я кивнула. Горшок всё еще был у меня в руках. С трудом опустив его на пол, я постаралась прогнать мысли о том, что ударила им человека.

Но не тут-то было.

Руки продолжали дрожать. Я почувствовала запах крови, пробивающийся сквозь вонь, шедшую от разбойника, и сглотнула подступающую тошноту.

Игнат шагнул ко мне, схватил за шкирку разбойника и под треск ткани откинул его прочь. Потом осмотрел все три тела: проверил, нет ли дыхания, не шевельнется ли кто.

Только убедившись, что все трое мертвы, он вытер саблю о полу кафтана убитого и убрал ее в ножны.

Движения стрельца были медленными, усталыми. И я вдруг заметила: ткань на его левом плече потемнела от крови, в кафтане зияла прореха.

— Ты ранен, — сказала я.

Голос прозвучал ровно — я и сама удивилась.

— Пустяки, — он поморщился.

Потом сел у очага, положил саблю рядом. Попытался снять кафтан, но пальцы не слушались.

— Давай я.

Он поднял глаза. В них была смесь недоумения и настороженного любопытства.

— А сможешь?

— Попробую.

Стараясь не причинять ему лишней боли, я помогла снять кафтан. Затем Игнат сам спустил рубаху с плеча и обнажил рану.

Я быстро ее осмотрела и облегченно вздохнула. Порез был длинным, но неглубоким — сабля скользнула по плечу, лишь содрав кожу и задев верхний слой мышц.

Да, кровь обильно сочилась, но сухожилия не задеты и кость цела. Такое не смертельно, главное — не занести грязь.

Проговаривая всё это вслух (собственный голос меня успокаивал и помогал отрешиться от происходящего), я оторвала полосу от своей нижней рубахи. Она, конечно, была не первой свежести, но почище, чем всё остальное. Затем прижала ее к ране.

Хотела быстро замотать, но пальцы не гнулись. Ткань норовила выскользнуть из непослушных рук. В горле стоял комок.

Боясь разреветься, я продолжала бормотать себе под нос какую-то ерунду. Как обычно делала это с животными.

— Тихо, тихо. Я рядом. Всё будет хорошо. Ты только не дергайся.

Слова лились тихо, бездумно, на автомате.

Игнат напрягся. Хотел что-то сказать, но не стал. Только медленно выдохнул и буквально заставил себя расслабиться.

Я почувствовала, как его мышцы поддаются под моими пальцами — и это было странно. Видеть его уязвимым.

Потом я обернула полоску ткани вокруг его плеча, прижимая к ране, и затянула узел так, как делала это сотни раз, только не людям, а животным. Туго, надежно, чтобы не соскользнуло. Проверила, достаточно ли плотно сидит повязка, и только тогда подняла глаза.