Он усмехнулся — той же кривой усмешкой, которую я уже видела в воспоминаниях. Только сейчас она была с оттенком усталости.

— Роди мне сына, Ульяна, — шепнул он тихо, наклоняясь ко мне.

Я задержала дыхание, чтобы не вдыхать перегар. А он продолжал, наклоняясь еще ближе:

— Роди мне сына. И тогда проси чего хочешь. Хочешь, я поставлю тебя хозяйкой над всей вотчиной и боярским домом?

Я (или Ульяна) не ответила. Просто опустила глаза.

Потому что Пелагея Ефремовна смотрела на меня через стол. Ее взгляд был тяжелым, колючим. Она тоже молчала. Не перечила сыну. Только уголки губ резко опустились, и от них пролегли вниз две глубокие полосы.

— Налей ей вина, — сказал Семен слуге.

К нам подошел молодой парень с кувшином. Вид у парня был робкий, взгляд был опущен. А от кувшина несло вином — кислым и терпким.

Когда слуга наполнил кубок, Семен пододвинул его ко мне.

— За нас, — произнес он, поднимая свой кубок. — За будущего наследника. За нашу семью.

Я сжала кубок. Хотела уже отпить, но случайно глянула на свекровь, и моя рука застыла в воздухе, не донеся кубок до рта.

Пелагея Ефремовна не пила. Ее руки по-прежнему лежали под столом. Лицо было непроницаемым, только глаза слегка сузились, глядя на кубок в моей руке.

Она будто ждала чего-то. Ждала с жадным вниманием, которого старалась не показывать.

Я медленно опустила кубок на стол.

А Семен опрокинул свой в рот и сделал один очень долгий глоток. Потом вернул опустевший кубок на стол и вытер губы.

Он еще успел посмотреть на меня и улыбнуться. Затем замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его глаза вдруг удивленно расширились, и он провел ладонью по горлу, словно пытаясь ослабить удавку.

— Что-то… — начал мой муж и запнулся.

Попытался снова что-то сказать, но из горла вырвался только сухой, свистящий звук.

Не понимая, что происходит, я просто оцепенела, вцепившись пальцами в стол. А лицо Семена менялось.

7

Сначала его залила смертельная бледность. Потом оно начало стремительно посинеть. Дыхание стало тяжелым, прерывистым, хриплым.

— Государь мой? — позвала я испуганным голосом. — Семен Ипатьевич?

— Улья… на… — прохрипел он, цепляясь за меня мутнеющим взором.

Его пальцы судорожно скомкали узорчатую скатерть. Он попытался встать, но тело обмякло. И в тот же миг он рухнул на лавку, а потом завалился на бок.

Раздался глухой звук падения.

Семен лежал на полу. Его голова была повернута в сторону, изо рта шла белая пена. Я смотрела, как судорога за судорогой проходит по его телу неотвратимой волной. Но не двинулась с места, не попыталась помочь. Только смотрела, не отрываясь, пока он не затих.

А когда это случилось, я почувствовала облегчение. Тихое, страшное облегчение от того, что он больше никогда не ударит меня. От того, что мне больше не нужно его бояться.

И только тогда подняла взгляд на свекровь.

За все это время она тоже не шевельнулась. Даже ее дыхание не изменилось. Только губы чуть шевельнулись — будто она читала про себя молитву. Или считала время.

Когда все закончилось, она удовлетворенно вздохнула и обернулась к двери.

— Стража! — раздался ее пронзительный вопль. — Схватите ее! Она отравила моего сына!

— Нет! — кричала я, отмирая. — Это не я! Это не я!

Но меня никто не слушал. Налетевшие слуги выкрутили мне руки, стали вязать веревками, которые явно приготовили загодя.

Я пыталась вырваться, но их было слишком много. А мой взгляд то и дело возвращался к Семену. К его посиневшему лицу, выступившей на губах пене и приоткрытым глазам, в которых уже потух огонь жизни. Но мне казалось, что он все еще смотрит на меня, точнее сквозь меня, и что я все еще слышу его предсмертный хрип:

— Улья… на…

— Она отравила его! — вопила свекровь. — Она убила моего сына!

— Нет! Нет! — повторяла я, задыхаясь от внезапно хлынувших слез.

А меня уже тащили из горницы.

Оглянувшись в последний раз на мертвое тело, я вдруг поняла, что ждала его смерти, мечтала о ней. Нет, я не убивала его, но хотела, чтобы он умер…

Осознав, что мое желание сбылось, я рассмеялась.

Воспоминание оборвалось.

Открыв глаза, я уставилась в потолок клети, невидимый в темноте. В груди билось чужое сердце. Колотилось быстро, испуганно. А в ушах продолжал звучать смех той Ульяны, и это было страшнее всего.

Несколько минут я пыталась осмыслить новые знания. Чужая память и чужое прошлое понемногу укладывались в голове. Вспомнилось лицо Пелагеи Ефремовны. Как она глянула на меня, когда я отставила бокал. Как спокойно и даже хладнокровно наблюдала за агонией сына. И как закричала сразу: «Держите ее!».

Она обвинила невестку, ничего не дав той сказать в свое оправдание. Будто заранее знала, что случится за ужином.

— Ты, — прошептала я, выпуская изо рта облачко морозного пара. — Ты все это подстроила.