Игнат стоял на пороге, держа в руках что-то объемное. Рассеянный зимний свет бил мне в лицо, и я не могла разглядеть, что это было. Но вот он бросил мне эту вещь.

— Укройся.

Она упала в солому рядом со мной, и я недоверчиво к ней потянулась.

Тулуп… Это был просто тулуп.

Старый, засаленный, с торчащей из дыры соломой. Пропахший дымом и конским потом, но… от него шло тепло! Похоже, Игнат принес его из дома, где топилась печь.

Я схватила тулуп и прижала к груди, настороженно глядя на мужчину. Его помощь никак не вязалась с тем, что он сказал о себе: «твой сторож и твой палач».

Но он и не ждал слов благодарности. Повернулся и вышел, оставляя меня в темноте.

Несколько мгновений я прислушивалась к его удаляющимся шагам — под ними поскрипывал снег. Потом сняла телогрейку, обернула ею босые ноги, а сам закуталась в тулуп — он был больше и тяжелее. Руки не стала продевать в рукава, просто прижала к телу. Опустила лицо в ворот и начала выдыхать ртом, чтобы быстрее согреть воздух внутри тулупа.

Мои старания не прошли даром. Понемногу я начала согреваться. Тепло было слабым, грозящим улетучиться от малейшего движения, но оно было и постепенно разливалось по телу.

6

Скоро свет в щелях за дверью померк. Стихли звуки — я больше не слышала ни человеческих голосов, ни скрипа колодезного ворота, ни шагов. Только где-то очень далеко перегавкивались собаки.

Наступила ночь. И я, измученная, сама не заметила, как уснула.

Но даже во сне меня не оставляли чужие образы. Память нового тела перемешивалась с моей. То всплывали какие-то лица, то целые эпизоды, то просто обрывки без конца и начала.

Сначала я наблюдала за ними со стороны, словно смотрела фильм. А потом вдруг оказалась сама в главной роли. Просто обнаружила в какой-то момент, что стою в просторной горнице.

Здесь со всех сторон струился янтарный свет. Он исходил от множества свечей, расставленных по комнате в громоздких серебряных подсвечниках. На бревенчатых стенах плясали тени, в одном углу блестели золотые и серебряные оклады икон, в другом — гудела печь. Из ее открытого жерла лилось тепло.

Я не сразу поняла, что это воспоминание. Слишком реальным было ощущение половиц под ногами. Слишком отчетливым — запах воска, горячего дерева и жареного мяса.

Мой взгляд привлек длинный стол в центре горницы. Он был накрыт вышитой скатертью и уставлен деревянной и глиняной посудой — тяжелой, расписной, с позолотой. Я видела тяжелые блюда, полные снеди, и кубки.

За столом сидели люди.

Семен — мой муж — во главе. В расстегнутом темно-вишневом кафтане, под которым виднелся шелковый серый зипун, открывающий шею. Поверх зипуна лежал золотой крест на массивной цепи.

Я несколько мгновений смотрела на этот крест, потом подняла голову и поняла, что взгляд Семена уже долгое время устремлен на меня.

— Ульяна, — бросил муж, будто собаке. — Подойди.

Я безотчетно шагнула вперед. Или это сделала та, другая Ульяна? Я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается она. Мои ноги двигались сами, как по привычке.

Семен смотрел, как я приближаюсь. На его губах, влажных от вина или меда, блуждала улыбка.

— Садись, — он кивнул на место рядом с собой. — Ты сегодня бледнее обычного. Занедужила?

— Я… — начала я и осеклась, поймав на себе злобный взгляд свекрови.

Пелагея Ефремовна восседала по другую сторону от Семена. Затянутая в темное, почти черное платье-опашень из тяжелого шелка. Я машинально отметила: вдовий наряд. Ни ярких узоров, ни золотого шитья, но ткань была дорогой, плотной, с легким отливом, который поблескивал при свете свечей.

Высокий воротник закрывал ее шею до самого подбородка. Рукава были длинными, почти до пола, с прорезью, как у царевен с картин Васнецова. На голове — не кокошник, а убрус — белый плат, но не простой, а из тончайшего полотна, с вышитой каймой. Он был повязан особым образом — низко на лоб, закрывая виски. Из-под него не торчало ни единого волоса, только виднелись морщины на лбу да резкая складка между бровей.

Несмотря на то, что в горнице было жарко натоплено, свекровь куталась в душегрею на собольем меху. Видимо, мерзла, как все старухи.

Я ее боялась. Вернее, не я, та Ульяна. Но ее страх передался и мне. Я бы с большим удовольствием убежала отсюда под любым благовидным предлогом. Однако не смела ослушаться мужа и села за стол.

Пелагея Ефремовна вскинула подбородок. Ее тонкие бескровные губы сжались в полоску. Неприязненный взгляд глубоко посаженных глаз пригвоздил меня к месту. Я сжалась под этим взглядом.

Под столом, на ее поясе, тихо звякнула связка ключей — знак хозяйки дома. Я не видела их, но знала, что они там. Это я, как супруга хозяина, должна была их носить. Но в доме мужа я как была, так и осталась никем.

— Девки сказали, ты опять плакала, — начал Семен, опираясь локтем на стол. В свободной руке он держал кубок. — Ты же знаешь, я не люблю бабьи слезы. И ты сама виновата.