1

Как назло день выдался жарким. Солнце висело над поликлиникой, нагревая асфальт. Ни единого облачка в небе, ни ветерка, и мне с моим давлением оставалось только страдать, поминутно обтирая платком потеющее лицо.

Я уже битый час стояла в очереди к терапевту, и это выматывало сильнее жары. В руках сжимала медицинскую карту. Под левым ребром что-то ныло, отдавая то в руку, то в сердце.

Люди вокруг толкались, шумели, всем было тесно и душно. Я на них не смотрела, думала о своем. О кошках, которые ждали в пустой квартире, о том, не закис ли вчерашний суп в холодильнике…

Морщась, переступила с ноги на ногу: колени ныли к перемене погоды. Но сесть было некуда, все лавочки вдоль коридора оккупировали старушки. Закрыла глаза и попыталась абстрагироваться от шума и духоты. Представила свою маленькую хрущевку в пятиэтажке с балконом.

Квартира досталась от родителей, дом был старым, но я не собиралась его менять. Ремонт бы сделать, а так все хорошо: орхидеи на подоконниках, кружевные накидки на диванах и креслах. Уют, тишина.

И три кошки — единственные существа в этом мире, которые любят меня не за что-то, а просто так. Муська, Пуська и Маруська. В выборе имен я была не слишком оригинальна, да и кошки — простые дворовые мурки, подобранные на помойке. Без барских кровей.

Вспомнилось, как на днях мы отметили юбилей. Себе я купила тортик с цифрой шестьдесят и бутылку безалкогольного вина. Алкогольное-то нельзя уже по здоровью, давление. А кошкам своим — дорогие консервы, то ли суфле, то ли парфе. В общем, что-то из кролика. Съела торт, запила вином — и все одна, глядя в экран, где разворачивалась слезливая драма. И сама себя тихо поздравила:

— Все, Ульяна. Уже шестьдесят. Здравствуй, старость.

В молодости я мечтала о семье. О муже, который приходил бы с работы и целовал меня в щеку. О детях, которых я водила бы за руку сначала в детсад, потом в школу. О тихих вечерах в кругу семьи и простых нечаянных радостях.

Но вышло иначе: девяностые, развал колхоза, переквалификация, институт, должность ветфельдшера и зоотехника на полставки в банкротящейся агрофирме. Бесконечные коровы, свиньи, куры, потом ранняя инвалидность, пенсия и… одиночество.

К тридцати годам я заработала диабет, располнела, обрюзгла и перестала ждать принца. К сорока — похоронила родителей и перестала ждать кого-либо вообще.

— Ульяна Федоровна, талончик возьмите! — гаркнули из-за стойки.

Я открыла глаза. Талончик. Цифра четырнадцать. Взяла бумажку, посмотрела на часы. Еще полчаса. В груди снова кольнуло, но я списала это на усталость. День был длинным, а ночь — короткой. Не выспалась.

Вспомнила о соседском псе Рексе, которого лечила прошлой весной. У него был артрит, и хозяйка хотела усыпить, но я отговорила. Нашла в интернете схему уколов, сама колола собаке, таскала его на поводке по лестнице, пока суставы не начали работать. Рекс ожил, а хозяйка даже спасибо не сказала, только кивнула сухо, будто так и надо. Но я не удивилась. Привыкла.

«Всех лечу, а на себя времени нет», — усмехнулась молча.

Сердце сжалось сильнее. На этот раз боль была острой, будто кто-то всадил в грудь ледяную иглу.

Охнув, я схватилась за стену. Хотела сделать глубокий вдох — воздух не шел. Попыталась позвать на помощь, но горло сдавил сухой спазм.

Рядом стояли люди. Совсем близко. Но никто не смотрел на меня. Всем было плевать на чужую толстую тетку.

В ушах зашумело, словно кто-то включил радио на высокой частоте. Я медленно опустилась на корточки. Сумка выпала из рук, шмякнулась на пол, и это заметили.

Люди в очереди зашевелились, кто-то крикнул:

— Женщина! Вам плохо?

Кто-то уже звал врача.

Я хотела сказать, что в сумке таблетки. Но слова застряли в горле.

Боль стремительно разлилась по левому плечу. Перешла на руку и челюсти. Инфаркт — пришло понимание. Мысль была отстраненной, без особого удивления.

Вот, значит, каков мой конец. В очереди на прием к терапевту…

Под щекой оказался грязный, ободранный пол поликлиники. Я даже не сразу поняла, что упала.

«Кошки… — мелькнула последняя мысль. — Хоть бы соседка их забрала…»

А потом белый свет залил все вокруг. Ослепительный, яркий и… почему-то холодный.

— Лей еще! — прозвучало сквозь этот свет и шумовые помехи.

— Так околеет же, боярыня.

— Жалеешь ее? Может, на ее место хочешь?

Первый голос был женским. Скрипучим и злым. Второй — молодой, мужской, немного растерянный. Кто говорит — я не видела, все вокруг было белым, сияющим. Смысл слов ускользал от сознания. А я сама почему-то дрожала, и мир вокруг был холодным...

— Ну! — гаркнула женщина.

И мне в лицо ударила ледяная вода.

В тот же миг меня скрутило от боли. Я дернула корпусом, но вместо того чтобы подняться, рухнула обратно на линолеум… нет… во что-то холодное… мокрое… кажется, в снег…

Снег?!