Серое небо исчезло. Его заменили мелькающие над головой балки, навес, резные наличники терема.

Где-то рядом кричала старуха, я не разбирала слов. Холод пронизывал все тело, но несущий меня мужчина был островком тепла. И я неосознанно жалась к нему, словно к печке.

Игнат будто почувствовал что-то. напрягся. Его плечи окаменели, но он ничего не сказал. Только сжал меня крепче и прибавил шаг.

Наконец впереди показалось бревенчатое строение без окон, с одной дверью. Игнат отворил ее ногой, и мне в лицо ударил запах гнилой соломы, сырости и мышей.

— Твое временное жилище, — сказал он, опуская меня на ноги.

Я пошатнулась и начала оседать на солому.

Он придержал меня за локоть, не давая упасть. Его пальцы были грубыми, с мозолями, и держали крепко, пока я не села. Потом развернулся, собираясь уходить, но я успела схватить его за кафтан. Пальцы не слушались, но я держала.

— Ты... — начала, с трудом ворочая языком. — Кто ты?

— Твой сторож, боярыня. — Он спокойно отцепил мою руку и шагнул к дверям. — А может, и твой палач. Все зависит от того, что решит суд.

Боярыня…

— П-почему ты меня так называешь?

Он остановился и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Так ты боярыня. Хоть и мужеубийца.

Бред. Я точно брежу. Или это все чья-то дурная шутка.

— Я никого не убивала, — пробормотала я слабым голосом. — И мужа у меня нет. Я не знаю, что здесь происходит. Но я не убийца…

На этот раз Игнат молчал дольше. Смотрел на меня внимательно, изучающе. Потом перевел взгляд на мои пальцы, которыми я неосознанно пыталась стянуть на груди промокшую телогрейку. И я вдруг поняла, что они совсем синие от холода.

Он нахмурился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталую жалость.

— Ты замерзаешь, — сказал он глухо. — Заройся в солому и согрейся. Еды тебе принесут вечером.

— Спасибо, — выдохнула непослушными губами.

— Не благодари. Я делаю свою работу.

Он вышел. Дверь захлопнулась, снаружи со стуком упал тяжелый засов. Я осталась одна в полной темноте, ругая себя за последние слова.

«Спасибо»? Спасибо за что? За то, что меня поливали водой на морозе? Или за то, что бросили в темноту на копну гнилой соломы?

От абсурдности ситуации я рассмеялась.

Так и сидела, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Раскачивалась в темноте и смеялась. Смех звучал как безумный, но от этого было только смешнее. И я уже не понимала, то ли это от холода меня всю трясет, то ли от дикого истерического веселья.

От смеха разболелся живот. Окончательно замерзшая и разбитая, я завалилась набок и уже не смеялась, только вздрагивала. Хотелось кричать. Но я молчала. Хотелось плакать, но глаза были сухи.

Солома колола спину. Темнота вокруг была плотной, как вода. Только тонкая полоска света сочилась из-под двери, и я смотрела на нее, стараясь не думать о том, где я и что со мной.

Но мысли не слушались. Они ускользали, проваливались куда-то, и я не могла их удержать. Сознание начало плыть. Не сон и не явь — что-то между. Только холод, темнота и странный, нарастающий шум в ушах…

Вот тогда и пришли они — чужие воспоминания. Накрыли меня как волна.

…Свет. Яркий, желтый, от свечей и лампад.

Много света, много людей.

Я стою на деревянном полу, ноги мерзнут в легких туфлях. На мне странное белое платье — тяжелое, расшитое жемчугом, с длинным подолом. Вокруг звучит смех.

Свадьба — пришло понимание. Но не моя, а… почему тогда я в белом платье?

Кто-то берет меня за руку. Я поднимаю взгляд. На меня, улыбаясь, смотрит мужчина. Высокий, широкий в плечах, с сединой в темной бороде. Его глаза — серые, с прищуром — оглядывают меня сверху вниз.

Он старше меня на много лет. Может быть, на двадцать. И он отныне мой муж…

— Не бойся, маленькая, — произносит он, наклоняясь к моему уху. Голос у него хриплый, я чувствую запах вина. — Я тебя не съем. Пока…

В глубине его глаза только холод и расчет. Он смотрит так, как смотрят на лошадь, на которую сделали ставку.

Я хочу отодвинуться, но не могу. Опускаю глаза, но он берет меня за подбородок, заставляя поднять голову.

Смех вокруг становится громче. Кто-то кричит: «Пейте, молодые!» Мне подают чашу, делаю глоток. Вино кислое, обжигает горло. Я кашляю — муж смеется.

Я тоже старательно улыбаюсь. Меня так учили: нельзя показывать страх. Мой муж не любит, когда боятся. Он любит, когда улыбаются…

4

Меня выбросило из этих воспоминаний. Задыхающуюся, оцепеневшую от холода и нереальности всего происходящего.

Я судорожно вздохнула и открыла глаза. Поднесла руки к лицу, такие чужие, не похожие на мои. И именно в тот момент окончательно поняла: это не мое тело. Это тело той женщины, чьи воспоминания я только что видела. Ульяны Берестовой, вдовы боярина Семена Берестова.

Моей тезки, которая жила… Господи, да она жила четыреста лет назад!