Это была служанка. Одна из тех, что прислуживали Ульяне и знали про ее беременность. Упав передо мной на колени, она сунула мне в руки странного вида мешки из сыромятной кожи, пропахшие дымом, и вдруг заголосила как по покойнику:

— Боярыня! Боярыня, простите! Простите меня, ради Христа!

Опешив, я машинально прижала к груди то, что она дала. Глянула на нее сверху вниз.

Темный платок, молодое, испуганное лицо с круглыми голубыми глазами, в которых сейчас застыло отчаяние. Дуняша. Ульяна доверяла ей больше всех, она одна втихаря жалела свою госпожу, которой в этом доме были не рады.

Она целовала мой подол, сжимала колени, почти причиняя боль. Бормотала, сбивчиво, сквозь глухие рыдания:

— Испугалась я, малодушная, что и меня в Сибирь сошлют за слова. Вы одна против всех стояли, а я язык проглотила. Знаю, что согрешила, прощения мне нет и не будет.

Ее горе казалось таким безутешным, вина такой искренней, что у меня самой горло сжалось.

Бедная девушка. Она не смогла бы меня спасти и отменить приговор. Разве что сама нарвалась бы на порку. Поэтому мне и в голову не пришло ее осуждать. Только сердце кольнуло от жалости — то ли к ней, то ли к себе.

— Это же ты Феодосия позвала? — спросила я хрипло.

— Я, боярыня. Знала про дитя ваше, вот к батюшке Феодосию и побежала. Умоляла спасти.

В груди потеплело от благодарности. Если бы не Дуняша — меня бы уже вели к проруби.

Поддаваясь порыву, я положила руку ей на голову и ласково произнесла:

— Встань, Дуняша. Господь простит, а я уже простила. Ты сделала все, что могла.

Но она лишь крепче обхватила меня за ноги, будто не слыша. Ее плечи вздрагивали, тело мелко тряслось от рыданий.

Вмешался охранник. Разозленный заминкой, зарычал на нее:

— Эй, ты! Отойди!

Она не послушала. Тогда он грубо схватил ее за плечо и оторвал от меня. Вскрикнув, она упала на бок.

— Не смей ее трогать! — рявкнула я, забывая, что не имею тут власти.

Развернулась, закрывая Дуняшу от занесенного бердыша. И совсем забыла про два странных предмета, которые она мне дала. Предметы с глухим стуком упали на пол.

— Стой, — раздался голос Игната.

Тихий, но твердый.

Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Полина Верховцева "Дракон и его полупрозрачная проблема"

12

Никто из нас не заметил, что стрелец уже несколько минут стоит, подпирая бревенчатую стену, и наблюдает за нами. Сейчас он смотрел на охранника, не на меня. На занесенный бердыш, нацеленный мне в живот. И в его взгляде была такая сила, что тот невольно остановился.

— Не трогай боярыню. Не бери грех на душу.

— Она убийца, — огрызнулся охранник. — Ей твоя жалость ни к чему.

— Она брюхата. Если умрет — ты будешь виновен в смерти невинного младенца. Господь спросит с тебя.

Охранник замялся. Я видела, как он переводит взгляд с Игната на меня, на мой живот. Его лицо исказилось, он хотел возразить, но не мог. Суеверный страх оказался сильнее злобы.

А Дуняша, уже поднявшись, подобрала с пола те кожаные мешки и протянула мне:

— Вот, боярыня, возьмите поршни! Обуйтесь.

Недоуменно моргнув, я посмотрела вниз, на торчащие из-под подола голые пальцы. Потом на то, что держала Дуняша.

Поршни.

Так значит, это не мешки. Это обувь. Сшитая из цельного куска шершавой, грубой кожи и стянутая шнурком в виде мешка. Внутри что-то было.

— Надевай, боярыня, не стой столбом, — сухо резюмировал Игнат, видя мою заминку. — Или босая в Сибирь пойдешь?

— А в этом дойду? — услышала свой тихий голос.

Я плохо соображала. Видимо, от всего пережитого. Но знала точно: в этой обуви я до Сибири не доберусь, околею по дороге.

— Надевайте, боярыня! — шептала Дуняша, ее глаза горели отчаянием. — Вы должны выжить, ради ребенка.

Она не успела сказать больше. Охранник грубо оттолкнул ее, и она отлетела в сторону.

— Пошла вон!

Я прижала поршни к животу словно щит. Испугалась, что он и меня так отшвырнет, а мне нельзя, я же беременная. Но охранник даже шагу ступить не успел, как Игнат загородил меня от него своей широкой спиной.

— Садись, обувайся, — буркнул он, отворачиваясь. — Воевода сказал, в клети переночуешь. А на рассвете за тобой подводу пришлют.

Я мешком осела на деревянную лавку.

К этому времени мои ступни стали красными, почти синими. Они уже не чувствовали холода, только тупую боль. Сжав зубы, я заглянула в поршни.

Обувь выглядела большой. Кожа старая, потертая, а внутри лежала скомканная грубая ткань. Портянки. Даже лучше, чем я ожидала.

Пальцы не слушались, онемели. Я с трудом обмотала стопы кусками толстого полотна — оно «кусалось», значит, было из шерсти. Всунула в поршни, затянула шнурки. Однако стоило это сделать, как ноги начали отогреваться. Медленно, неохотно, но я ощутила знакомое покалывание, которое обещало стать нестерпимым.

Кто-то еще вышел в сени. Я подняла голову. В дверях, опираясь на клюку, стоял Феодосий и смотрел на меня. В его глазах светилось одобрение.